4. Католическая церковь. По мере того как будет накаляться борьба между Востоком и Западом, ближе станет опасность того, что демократические социалисты и откровенные реакционеры будут принуждены к сотрудничеству в составе своего рода Народного Фронта. Церковь является самым реальным мостом между ними. В любом случае церковь будет предпринимать серьезные усилия, чтобы оседлать и выхолостить движение, нацеленное на европейское единство. Опасность церкви заключается в том, что она не реакционна в обычном смысле этого слова. Она не связана с капитализмом типа láissez-fáire или с существующей классовой системой и не обязательно погибнет с ними. Церковь вполне сможет ладить с социализмом или притвориться, что может, при условии сохранения неприкосновенности ее позиции в обществе. Но если церкви удастся уцелеть в качестве мощной институции, то истинный социализм станет невозможным, потому что влияние церкви всегда, по необходимости, будет направлено против свободы мысли и слова, против равенства между людьми и против любых форм общества, заботящегося о земном счастье.

Когда я думаю об этих и других трудностях, когда думаю о громадной ментальной перестройке, которая будет необходима, то возникновение Социалистических Соединенных Штатов представляется мне весьма маловероятным событием. Я не хочу сказать, что основная масса народа пассивно не готова к этому. Я имею в виду, что не вижу человека или группу людей с малейшим шансом прийти к власти и в то же время обладающих достаточным воображением, чтобы увидеть, что для этого необходимо, и потребовать неизбежных жертв от своих последователей.

Но, с другой стороны, в настоящее время я не вижу никакой другой обнадеживающей цели и перспективы. Когда-то я верил в то, что возможно преобразовать Британскую империю в федерацию социалистических республик, но если даже шанс на это и существовал, то мы упустили его, не освободив Индию и не изменив нашего отношения к цветным народам вообще. Возможно, что с надеждами на социализм в Европе все кончено, и в отдаленной перспективе какая-то более совершенная форма общества возникнет в Индии или Китае.

Но я твердо убежден, что только в Европе – если вообще где-нибудь – демократический социализм может в обозримом будущем стать реальностью, которая предотвратит атомную войну.

Конечно, есть причины если не для оптимизма, то для предварительного суждения о некоторых пунктах. Во-первых, к нашему счастью, большая война едва ли разразится немедленно. Полагаю, мы можем представить себе войну с летящими ракетами, но не можем представить войну с мобилизацией десятков миллионов людей. В настоящее время любая большая армия просто распалась бы и оставалась бы в таком состоянии еще десять или даже двадцать лет.

За это время может произойти много неожиданного. Например, мощное социалистическое движение может впервые в истории возникнуть в Соединенных Штатах как «капиталистическое», с намеком на то, что капитализм является чем-то неизменным, вроде таких расовых признаков, как цвет глаз или волос. Но на самом деле этот строй не может быть неизменным, так как он – и это очевидно – не имеет будущего, и мы не можем заранее быть уверенными в том, что дальнейшие изменения в Соединенных Штатах не станут изменениями к лучшему.

Помимо этого, мы не знаем, какие изменения произойдут в СССР, если войну удастся отсрочить до следующего поколения. В обществе такого типа радикальные преобразования всегда представляются маловероятными не только потому, что в них невозможна легальная открытая оппозиция, но и потому, что режим с его полным контролем над образованием, прессой и т. д. целенаправленно тормозит эволюцию взглядов при смене поколений, которая вполне естественно происходит в либеральных обществах.

Но мы уже знаем, что склонность одного поколения отвергать идеи поколения предыдущего является настолько естественным свойством человека, что искоренить его не сможет даже НКВД. В таком случае к 1960 году появятся миллионы молодых русских, уставших от диктатуры и показных проявлений верности, жаждущих свободы и дружелюбно настроенных к Западу.

Или, опять-таки, возможно, что, если мир распадется на три непобедимых сверхдержавы, либеральная традиция окажется все же достаточно сильной внутри англо-американской части мира, чтобы сделать жизнь терпимой и даже внушить некоторую надежду на прогресс.

Но все это спекуляции. Реальная же перспектива, насколько мне представляется, если судить по вероятному развитию событий, очень мрачна, и любые серьезные размышления должны исходить именно из этого факта.

1947 год

Очевидно, что антисемитизм – предмет, требующий серьезного изучения, хотя маловероятно, что попытка его изучения будет предпринята в ближайшем будущем. Проблема заключается в том, что пока антисемитизм рассматривают как постыдную аномалию, почти как преступление, любой мало-мальски грамотный человек будет, естественно, утверждать, что у него стойкий иммунитет к антисемитизму. И в результате книги об антисемитизме являются, по большей части, упражнениями по извлечению соринок из чужих глаз.

Книга господина Сартра – не исключение, и она не становится лучше от того, что была написана в 1944 году, в нелегкий период самооправдания и охоты за местными квислингами, которая активизировалась после освобождения.

Для начала господин Сартр сообщает нам о том, что у антисемитизма нет разумных оснований. А в конце книги господин Сартр уверяет, что антисемитизма не будет в бесклассовом обществе, а пока с ним надо в какой-то мере бороться – образованием, просвещением и пропагандой. Эти выводы сами по себе едва ли могут привлечь внимание, а в тексте, несмотря на множество разглагольствований, почти нет реальной дискуссии, как нет и фактического материала, достойного упоминания.

Нам торжественно возвещают, что антисемитизм как явление практически неведом в среде рабочего класса. Это – недуг буржуазии и, более того, известного козла отпущения, на которого мы возлагаем все наши грехи, то есть «мелкой буржуазии». Внутри класса буржуазии антисемитизм редко встречается среди ученых и инженеров. Антисемитизм характерен для людей, которые мыслят национальность в понятиях наследуемой культуры, а собственность – в понятиях владения землей.

Почему эти люди избрали в качестве объекта ненависти евреев, а не какую-то другую жертву, господин Сартр не объясняет, за исключением одного фрагмента, где он ссылается на древнюю и весьма сомнительную теорию: евреев ненавидят за то, что они якобы ответственны за распятие Христа. Он не предпринимает даже попытки соотнести антисемитизм с таким очевидно родственным феноменом, как, например, расовые предрассудки. Кстати, отчасти сам заголовок книги свидетельствует о порочности подхода господина Сартра к обсуждаемой теме. Господин Сартр употребляет со словом антисемит определенный артикль: «Портрет этого антисемита».

Кажется, всем своим сочинением автор утверждает, что речь идет об одном и том же типе личности, узнаваемом с первого взгляда и, так сказать, по его неизменным действиям. На самом деле достаточно элементарной наблюдательности, чтобы убедиться: антисемитизм распространен чрезвычайно широко, он не ограничивается представителями какого-то одного класса, а кроме того, если не считать самых негативных случаев, носит периодический характер.

Но эти факты не соответствуют атомизированному восприятию общества, характерному для господина Сартра. То есть он подходит весьма близко к тому, чтобы сказать, будто нет такого объекта, как человеческое существо, есть только различные категории людей, такие как «этот» рабочий и «этот» буржуа; все люди поддаются классификации приблизительно так же, как насекомые.

Одним из таких насекомоподобных созданий является «этот» еврей, которого, как правило, можно отличить по его физической наружности. Это верно, что существуют два вида еврея: «аутентичный еврей», который хочет остаться евреем, и «неаутентичный еврей», который просто хочет быть человеческим существом. На данном историческом этапе он заблуждается, если старается ассимилироваться, а мы ошибаемся, если стараемся игнорировать его расовое происхождение. Он должен быть принят в национальное сообщество не как обыкновенный англичанин, француз или кто-то еще, а именно как еврей.