На протяжении всей истории революции, которые следовали одна за другой, хотя они и приносили временное облегчение, такое же, какое испытывает больной, когда его переворачивают в постели и меняют простыни, – просто завершались сменой власти, потому что никто не предпринимал никаких серьезных усилий по устранению инстинкта власти.

Если же такие усилия предпринимались, то только со стороны Святого, Йога, который спасал свою душу, игнорируя общество. В сознании активных революционеров, тех людей, которые были поглощены и увлечены своей идеей, стремление к справедливому обществу всегда было фатально переплетено с намерением получить власть и сохранить ее в своих руках.

Кестлер считает, что мы должны заново освоить технику созерцания, которая «остается единственным источником ориентации в этических дилеммах, где эмпирические критерии социальной пользы терпят неудачу». Под «созерцанием» он подразумевает преодоление жажды власти. Сторонники действий, практики привели нас на край пропасти, а интеллектуалы, которые одобрили политику силы, вначале утратили моральные критерии, а затем и чувство реальности, поскольку призывают нас на всех парах мчаться вперед, не меняя направления. Кестлер считал, что история – это череда не предопределенных моментов, но поворотных пунктов, в которых человечество вольно выбрать лучший или худший путь.

Одним из таких поворотных пунктов (которого еще только предстояло достичь, когда он писал свою книгу) стало изобретение атомной бомбы. Либо мы от нее откажемся, либо она нас уничтожит. Но отказ от атомной бомбы предполагает как нравственные, так и политические усилия. Кестлер призывает к «новому братству в новом духовном климате; вожди такого братства связаны клятвой аскезы, чтобы разделять жизнь масс, причем законы братства запрещают им добиваться бесконтрольной власти». Он добавляет: «Если это кажется утопией, то и сам Социализм является Утопией». А возможно, он даже и не утопия – само название Социализм через пару поколений может испариться из памяти, если мы не сможем избежать глупости «реализма». Но этого не произойдет без перемен в мировоззрении каждого. Только так, а не иначе, Йог сможет отстоять свою правоту перед лицом Комиссара.

«Коммонвелс Ревью», ноябрь 1945 года;

«Политикс», сентябрь 1946 года

Несколько недель назад полиция задержала пятерых человек, продававших газеты возле Гайд-парка. Их обвинили в нарушении общественного порядка. Всех пятерых магистратский суд признал виновными: четверо были приговорены к шести месяцам тюрьмы, а один – к штрафу в сорок шиллингов или месячному тюремному заключению. Он выбрал тюремный срок.

Эти люди продавали газеты «Пис Ньюс», «Форвард» и «Фридом», а также другие издания подобного рода. «Пис-Ньюс» – орган Союза Клятвы Мира, «Фридом» (до недавнего времени выходившая под названием «Вар комментари») – газета анархистов. Что касается «Форвард», то ее политическая платформа не поддается определению, но в любом случае она придерживается откровенно левых позиций. Судья, вынося приговор, заявил, что на него не повлияло содержание распространяемой литературы; его интересовал сам факт правонарушения, каковой, по мнению судьи, на самом деле имел место.

Здесь сразу возникает несколько важных вопросов. Начать надо с того, как закон вообще трактует этот эпизод. Насколько я могу судить, продажа газет на улице технически всегда создает препятствия для уличного движения. В любом случае, если вы не подчиняетесь требованиям полицейского и не покидаете место, где вы чините препятствия. Поэтому, с точки зрения закона, любой полицейский имеет право, если захочет, задержать любого мальчишку-газетчика за продажу «Ивнинг Ньюс». Очевидно, что этого не происходит, и, таким образом, исполнение закона зависит от доброй воли полиции. И что же заставляет полицию задерживать одного человека, но не задерживать другого? Что бы ни говорил судья, мне трудно убедить себя в том, что полицией руководили не политические соображения. Слишком уж откровенно совпадение – задержание продавцов именно этих газет. Если бы они заодно арестовали тех, кто продает «Трус», или «Тэблет», или «Спектейтор», или, например, «Черч Таймс», то мне легче было бы поверить в беспристрастность блюстителей закона.

Британская полиция ни в коем случае не похожа на континентальную жандармерию или тем более на гестапо, но я не думаю, что очерню полицию, если скажу, что в прошлом она вела себя весьма недружественно в отношении левых активистов. Обычно полиция склонна становиться на сторону тех, кто защищает частную собственность.

До очень недавнего времени понятия «красный» и «незаконный» были почти что синонимами, и разгоняли всегда тех, кто распространял «Дейли Уоркер», но никогда – продавцов «Дейли Телеграф». Очевидно, что такая же тенденция – во всяком случае, иногда – сохраняется и при лейбористском правительстве. На самом же деле мне интересно – и мы очень редко слышим об этом что-нибудь вразумительное – происходят ли изменения в персонале административных органов, когда меняется правительство? Действует ли офицер полиции, имеющий смутные подозрения, что «социализм» является чем-то противозаконным, по старым шаблонам, когда само правительство является социалистическим?

Мне интересно, что происходит в Особом отделе Скотленд-Ярда, когда к власти приходит лейбористское правительство… Или в военной разведке? Нам об этом не сообщают, но все признаки подтверждают, что в этих ведомствах не происходит серьезных перестановок.

Так или иначе, мы обсуждаем эпизод, в котором вообще наказаны продавцы газет и памфлетов. Какое именно меньшинство пострадало в данном случае – пацифисты, коммунисты, анархисты, свидетели Иеговы[28] из Легиона Христианских реформаторов, которые недавно объявили Гитлера Иисусом Христом, – это не столь важно.

Симптоматично и важно то, что эти люди были задержаны именно в этом конкретном месте. Продавать литературу на территории Гайд-парка запрещено, и этот запрет пока никто не отменял. Но уже на протяжении многих лет продавцы газет располагаются у ворот парка и распространяют литературу, связанную с содержанием речей, которые произносятся на расстоянии сотни ярдов от них. За пределами парка продавались любые издания, причем совершенно беспрепятственно.

Степень свободы прессы в нашей стране очень часто переоценивают. Технически степень этой свободы весьма велика, но фактом является и то, что большая часть прессы принадлежит очень узкому кругу лиц, выступающих в роли государственных цензоров. С другой стороны, свобода слова у нас реальна. На площадках или в любом открытом пространстве вроде Гайд-парка вы можете говорить практически все, что вам заблагорассудится, и, что еще важнее, никто не боится публично высказывать свое искреннее мнение на публике – будь то на верхней палубе автобуса, в пабах и так далее.

Главное заключается в том, что относительная свобода, которой мы пользуемся, зависит от общественного мнения. Закон здесь не является защитой. Законы издаются правительством, но исполняются ли они и как ведет себя полиция, зависит от общего настроя в стране. Если большинство народа заинтересовано в свободе слова, то будет свобода слова, даже если закон ее запрещает… Если же общественное мнение вялое и апатичное, то неудобные меньшинства будут преследоваться, даже если существует защищающий их закон. Идеалы личной свободы обесценились, хотя и не так резко, как я предсказывал шесть лет назад, когда началась война, но тем не менее факт налицо. Возникает убеждение – и оно небеспочвенно, что определенные мнения не могут быть услышаны. Эта позиция поддерживается интеллектуалами, которые еще больше все запутывают, не различая демократическую оппозицию и открытый протест. Наше безразличие к тирании и несправедливости за рубежом становится все более очевидным. И даже те, кто провозглашает себя сторонниками свободы мнений, обычно забывают о своих декларациях, когда начинают преследовать их противников.