Однако что доказал этим Толстой, чего он добился? Он, очевидно, полагал, что его сокрушительная критика должна уничтожить Шекспира. Как только он напишет статью или, во всяком случае, как только она дойдет до широких кругов читающей публики, звезда Шекспира должна закатиться. Поклонники Шекспира увидят, что их кумир повержен, поймут, что король гол и пора перестать восторгаться им. Ничего этого не произошло. Шекспир повержен и тем не менее высится как ни в чем не бывало. Его отнюдь не забыли благодаря толстовской критике – напротив, сама эта критика сегодня почти совершенно забыта. Толстого много читают в Англии, но вот оба перевода его статьи давно не переиздавались. Мне пришлось обегать пол-Лондона, прежде чем я раскопал ее в одной библиотеке.

Таким образом, получается, что Толстой объяснил нам в Шекспире почти все, за исключением одного-единственного обстоятельства: его небывалой популярности. Он и сам отдает себе в этом отчет и крайне удивлен фактом популярности Шекспира. Я уже сказал выше, что самое лучшее возражение Толстому заключено в том, что вынужден сказать он сам. Толстой задается вопросом: как объяснить это всеобщее преклонение перед автором ничтожных, пошлых и безнравственных произведений? Разгадку Толстой усматривает в существовании некоего международного заговора с целью скрыть правду или же в массовом наваждении, как он выражается – в гипнозе, которому поддались все, кроме него. Вину за этот заговор или наваждение Толстой приписывает группе немецких эстетических критиков начала девятнадцатого века. Это они начали распространять гнусную ложь, будто Шекспир – великий писатель, и с тех пор ни у кого не хватило мужества дать им отпор.

Впрочем, не будем тратить времени на подобные теории. Все это несусветная чепуха. Подавляющее большинство людей, получающих удовольствие от шекспировских спектаклей, ни прямо, ни косвенно не испытывали влияния каких-то немецких критиков. Шекспир очень популярен, и его популярность не ограничивается начитанной публикой, а захватывает и обыкновенных людей. Шекспировские пьесы при жизни писателя занимали по постановкам первое место в Англии и занимают первое место сейчас. Шекспира хорошо знают не только в англоязычных странах, но и в большинстве других стран Европы и во многих частях Азии. Я сейчас говорю с вами, и почти в это самое время Советское правительство проводит торжества, посвященные триста двадцать пятой годовщине смерти Шекспира, а на Цейлоне мне однажды довелось побывать на шекспировском спектакле – он игрался на языке, о котором я слыхом не слыхивал. Значит, в Шекспире есть что-то бесспорное, великое, неподвластное времени, то, что сумели оценить миллионы простых людей и не сумел оценить Толстой. Шекспир будет жить, несмотря на то что он не оригинальный мыслитель и его пьесы неправдоподобны. Такими обвинениями не развенчать Шекспира – так же как гневной проповедью не погубить распустившийся цветок.

Случай со статьей Толстого, по-моему, добавляет кое-что важное к тому, о чем я говорил на прошлой неделе, а именно о границах искусства и пропаганды. Он показывает односторонность критики, занятой только материалом и смыслом произведения. Толстой разбирает не Шекспира-художника, а Шекспира – мыслителя и проповедника и при таком подходе легко ниспровергает его. Однако толстовская критика не достигает цели, Шекспир оказался неуязвим. И его известность, и наслаждение, которое мы получаем от его пьес, нисколько не пострадали. Очевидно, художник – это выше, чем мыслитель и моралист, хотя он должен быть и тем и другим. Всякая литература дает непосредственный пропагандистский эффект, но только тот роман, или пьеса, или стихотворение не канет в вечность, в котором заключено нечто помимо мысли и морали, то есть искусство. При определенных условиях неглубокие мысли и сомнительная мораль могут быть хорошим искусством. И если уж такой гигант, как Толстой, не сумел доказать обратное, то вряд ли кто еще докажет это.

1941 год

Как мне угодно[25]

«Трибьюн», 3 декабря 1943 года

Сцена в табачной лавке. Двое американских солдат буквально лежат на прилавке. Один из них достаточно трезв для того, чтобы развязно приставать к двум молодым женщинам, торгующим в лавке. Второй находится в состоянии «пьяной драчливости». Входит Оруэлл, чтобы купить спичек. Воинственный тип делает попытку выпрямиться.

Солдат: Правду тебе сказать, брехливый Альбион? Ты слышал? Брехливый Альбион. Не верь ни одному британцу. Нельзя верить ш… м.

Оруэлл: В чем же им нельзя верить?

Солдат: Ерунда, долой Британию. Долой британцев. Хочешь что-то с этим сделать? Тогда можешь… сделать. (Выставляет вперед физиономию, как кот на деревенском заборе.)

Продавщица: Он же тебя вырубит, если ты не заткнешься.

Солдат: К черту Британию. (Снова падает на прилавок. Продавщица деликатно поднимает его голову с весов.)

Сцены такого типа – не редкость. Даже если вы будете избегать Пиккадилли с бурлящими толпами пьяных и проституток, то в Лондоне вы все равно не найдете места, где вам не дадут почувствовать, что Британия теперь стала оккупированной территорией. При этом единственными приличными американскими солдатами являются негры. С другой стороны, американцы тоже предъявляют обоснованные претензии – в частности, они жалуются на то, что их днем и ночью преследуют дети, выпрашивающие сладости.

Имеет ли все это какое-нибудь значение? Ответ заключается в том, что все это могло бы иметь значение, если бы англо-американские отношения были сбалансированы и если влиятельные силы, желающие восстановления взаимопонимания с Японией, смогли бы снова заявить о себе. В такие моменты народные предрассудки могут многое значить. До войны антиамериканские настроения в этой стране были непопулярны.

Все началось с прибытия американских войск, и становится все хуже – из-за молчаливого соглашения никогда не обсуждать эту ситуацию в прессе.

По-видимому, такова общепринятая политика в этой войне: не критиковать союзников и не отвечать на их критику. В результате случилось то, что рано или поздно приведет к серьезным проблемам. В качестве примера можно привести соглашение о том, что американские военнослужащие не подлежат британской юрисдикции за преступления против британских граждан – то есть практически у американцев есть право экстерриториальности. Даже один англичанин из десяти не знает о существовании этого соглашения; газеты о нем практически не упоминают и воздерживаются от комментариев. Людям также не говорят о масштабах антибританских настроений в Соединенных Штатах.

Черпая свои представления об Америке из тщательно отобранных для британского рынка фильмов, люди не имеют ни малейшего представления о том, какое отношение к нам внушают американцам. Например, внезапно обнаружилось: среднестатистический американец думает, будто американцы понесли более тяжелые потери в прошлой войне, чем британцы – и это вызвало настоящий шок, который может обернуться серьезным конфликтом.

Не обсуждается даже такой фундаментальный факт, что жалование американского солдата в пять раз превосходит жалование британского. Ни один трезво мыслящий человек не желает подхлестывать взаимную подозрительность англичан и американцев. Наоборот, именно потому, что желательно сохранить хорошие отношения между двумя странами, надо общаться друг с другом в спокойных тонах.

Наша официальная политика примиренчества не приносит нам пользы в Америке, в то время как в нашей стране такая политика сглаживания острых углов только загоняет опасные обиды вглубь.

С 1935 года, когда возродился жанр памфлета – политического, религиозного и бог весть какого еще, – я стал усердно их коллекционировать. Каждому, кто наткнется на памфлет «1946» Робина Моэма, опубликованный в издательстве «Уор Фэктс», советую не пожалеть одного шиллинга. Это достойный образец пока еще только начинающей, но уже серьезной литературной школы – радикальной, но беспартийной.