Я и впрямь подготовилась.

Он выходит из машины, и я следую его примеру.

Я надеваю куртку и изо всех сил стараюсь перекинуть свой огромный рюкзак на спину, не выглядя так, будто делаю усилие.

Я хватаюсь за сумку с фотоаппаратом и чуть не падаю.

Я слышу его глубокий смех позади себя.

— Ты планируешь разбить лагерь на недельку или что?

Я выпрямляюсь и ухмыляюсь ему.

— Ты не будешь надо мной смеяться, когда мы заблудимся и нам придётся выживать самостоятельно.

Он смеётся, и хриплый звук поглощает меня целиком и сжимает моё сердце, словно тиски.

Официально. Это была очень, очень плохая идея.

И не потому, что я думаю, что мы действительно заблудимся, или потому, что я боюсь, что он собирается убить меня и бросить моё тело здесь, в глуши, а потому, что я чувствую то, чего не должна.

Чувства, которым нет места между студенткой и её преподавателем.

Чувства, из-за которых меня, вероятно, выгнали бы из университета, если бы я шла у них на поводу, не говоря уже о том, что меня бы сильно унизил его отказ.

Его рука мягко ложится мне на плечо.

— По крайней мере, тогда позволь мне нести это.

Я открываю рот, чтобы возразить, но он уже снимает шлейку с моей руки.

Даже сквозь толстую куртку у меня мурашки по коже в тех местах, где он прикасается ко мне.

— Серьёзно, Пэрри, ты не сможешь подняться наверх с этой сумкой, если мы хотим подняться туда и обратно сегодня.

— Хорошо, — шепчу я, мой протест в лучшем случае слабый.

Мне всегда нравились джентльмены, и если он захочет нести мою сумку, я, черт возьми, позволю ему.

Он снимает рюкзак с моей спины, и, честно говоря, я рада, что его больше там нет, эта штука весила тонну.

Он перекидывает его через плечо, как будто он совсем не тяжёлый.

Ещё довольно темно, но я могу различить Лиама в тени.

Он идёт к своему багажнику, и я следую за ним. Он достаёт одеяло и фотоаппарат.

Я беру у него одеяло, и он щурится, глядя на меня, но не спорит.

— Идите вперёд, гид, — объявляю я с усмешкой.

Он протягивает мне фонарик, который крепится на голову, прежде чем захлопнуть багажник и запереть машину.

Я даже не подумала взять с собой фонарь. О том, что будет темно, я вообще не подумала.

Я — та девушка, которая думает, что готова, но оказывается глубоко в пустыне, и у неё нет ничего, что действительно нужно.

— О-о, спасибо. — Я благодарно улыбаюсь. Возможно, у меня будет шанс добраться туда, не подвернув лодыжку, если я действительно смогу видеть, куда иду.

Я пытаюсь надеть фонарик на голову, но терплю неудачу. Я вообще не любитель активного отдыха и никогда раньше не носила ничего подобного.

Лиам встаёт передо мной, и мои руки начинают дрожать, что только усложняет то, что я пытаюсь сделать.

— Позволь мне, — тихо говорит он.

Я передаю фонарик ему и позволяю своим дрожащим рукам опуститься. Я стою неподвижно, не дёргаясь ни единым мускулом, пока он поправляет ремень и тянется к моей голове.

Он нежно убирает волосы с моего лица, и я ловлю себя на том, что поднимаю глаза, чтобы посмотреть на выражение его лица.

Он так сильно сосредотачивается, его пальцы задерживаются на моей коже.

Я едва дышу, мне страшно, если я пошевелюсь, это напомнит ему, что это я и что он должен держаться на расстоянии.

Он надевает ремешок фонаря мне на голову, и тот плотно прилегает.

— Вот, — шепчет он, переводя взгляд вниз и встречаясь со мной взглядом.

Его руки все ещё в моих волосах нежно сжимают мою голову.

Мы так близко друг к другу, что ничего не нужно, чтобы сойтись.

Представляю, какими мягкими на ощупь были бы его губы, как царапала бы меня грубая щетина на его лице…

— Нам пора идти, — тихо говорит он, и я киваю.

Мы определённо должны идти.

Прежде чем я сделаю что-нибудь очень, очень глупое.

Лиам

Я держусь на расстоянии полуметра все время, пока мы поднимаемся на этот чертов холм.

Я не верю, что смогу приблизиться больше, чем на это расстояние, по крайней мере, не после того момента, что мы разделили по прибытию сюда.

Я мог поцеловать её.

Мне чертовски хотелось её поцеловать.

Я бы, наверное, также попрощался со своей преподавательской карьерой.

Это было безрассудно и глупо, и все, о чем я могу думать, это сделать так, чтобы все повторилось снова, но на этот раз довести дело до конца, а не отступать, как какая-то киска, которая слишком боится добиться того, чего хочет.

Я оглядываюсь через плечо и смотрю, как её грудь вздымается от усилия, а моя решимость слабеет с каждым мгновением, когда я смотрю на неё.

Дойти до конца — это именно то, что мне нужно сделать.

Мне нужно найти свои яйца, забыть о работе, забыть обо всем остальном и следовать зову своего сердца.

Я хочу Пэрри.

Я отрицаю это сам себе уже несколько недель, но это не делает факт менее правдивым.

Я. Хочу. Ее.

Я хочу знать, какую еду она любит. Хочу знать, на какой стороне кровати она спит, хочу знать, как она выглядит, когда делает фотографию, и как она будет выглядеть, когда я её сфотографирую.

Я хочу знать, как её губы будут касаться моих и как отреагирует её тело, когда я прикоснусь к нему.

Я хочу знать все и не собираюсь больше врать себе об этом ни секунды.

Я больше не могу этого делать.

Прошлый год позволил осознать, что жизнь коротка. Она так чертовски коротка, и её можно отобрать в мгновение ока.

Я обязан не игнорировать это, потому что я никогда не чувствовал себя так, и, учитывая все, через что мне пришлось пройти, это говорит о многом.

Я делаю ещё несколько шагов и вместе с этим нелепым рюкзаком, который она принесла с собой, поднимаюсь на последний шаг тропы.

Я стою и смотрю, как Пэрри следует за мной. Она такая красивая, что на неё больно смотреть.

«К черту все», — бормочу я про себя, принимая решение. К черту последствия.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться, и она смотрит на меня с удивлением. Всю прогулку я держал дистанцию, а теперь внезапно правила изменились.

— Держу тебя, — говорю я ей, мой голос звучит хрипло и напряжённо.

Она деликатно вкладывает свою руку в мою, и я поднимаю её на последний шаг.

Солнце только начинает восходить, и она хватает ртом воздух, когда её ноги приземляются передо мной, и она видит то же, что вижу я.

Только она не видит именно того, что вижу я, потому что я вижу все это и её.

Я, наверное, бывал здесь раз десять в своей жизни, но никогда ещё здесь не было так идеально.

— Боже мой, это прекрасно, — выдыхает она.

В этом она права. Я никогда не видел ничего подобного.

Ее тёмные глаза блуждают по вершине скалистого утёса и устремляются к горизонту.

Я протягиваю руку и выключаю свой фонарик, а затем делаю то же самое с её фонариком.

Моя рука задерживается возле её лица, и только тогда я понимаю, что все ещё держу её другую руку в своей.

Я обхватываю её челюсть рукой и слышу, как она тихо вздыхает, когда она, наконец, смотрит на меня.

Я не знаю, что она видит в моих глазах, но что бы это ни было, она не отстраняется, даже подходит ближе, прижимая свободную руку к моей груди.

Я думаю, мы оба видим ту черту, которую собираемся пересечь.

— Пэрри, — выдыхаю я.

— Ты уверен в этом, Лиам? — шепчет она.

Если бы я не был уверен раньше, то стал бы уверен сейчас, когда услышал, как она говорит моё имя своим сексуальным голосом.

— У меня только один вопрос, — бормочу я.

Она ждёт, что я спрошу.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать, — быстро шепчет она.

— Двадцать лучше, чем девятнадцать, — ворчу я.