Но в мире гонщиков имеются свои правила, и одно из них гласит: нельзя вычеркнуть человека из славного племени людей, борющихся за «Гран-при», потому только, что у него сдали нервы.

Нет сомнения, что всякий внимательный глаз мог и раньше заметить кое-какие признаки надвигающейся катастрофы, а у гонщиков и механиков на этот счет наблюдательности хватает. Такие признаки обнаружились уже после второй гонки этого сезона на «Гран-при», когда Харлоу легко и убедительно выиграл заезд, не зная еще, что его младший брат, тоже блестящий гонщик, на скорости двести пятьдесят километров в час был оттеснен с трассы и врезался в сосну. Не будучи общительным, никогда не участвуя в шумных компаниях, после этой катастрофы Харлоу стал еще сдержаннее и молчаливее. Он все реже улыбался, а если улыбка и появлялась на его лице, то пустая, как у человека, не находящего в жизни ничего из того, что стоило бы улыбки. Обычно самый хладнокровный и педантичный гонщик, сторонник безопасности, противник лихачества, ставка которому человеческая жизнь, он стал понемногу отступать от собственных правил и все меньше заботился о безопасности в своих триумфальных заездах на автодромах Европы. Теперь его путь к рекордам, к завоеванным один за другим трофеям «Гран-при» был путем рискованным как для его собственной жизни, так и для жизни его товарищей. Его начали побаиваться другие гонщики. При всей своей профессиональной выучке они больше не оспаривали у него повороты, как обычно делали прежде, а притормаживали, если видели в зеркале заднего обзора появившийся бледно-зеленый «коронадо» чемпиона. Откровенно говоря, подобное случалось редко, ибо Харлоу неколебимо был верен простой и четкой формуле — выскочить вперед со старта и лидировать.

Все чаще и чаще слышались громогласные заявления, что его дикая езда на гоночных трассах — не состязание с равными соперниками, а сумасшедшая борьба с самим собой за победу. Становилось все несомненнее, что эту единственную гонку, единственное сражение он никогда не выиграет; и последняя отчаянная ставка против собственных сдающих нервов не даст ему ничего: настанет момент, когда удача изменит ему. И вот это пришло, это случилось с Айзеком Джету и с Джонни Харлоу: на глазах у всего мира он проиграл свою последнюю битву за «Гран-при» на трассах Европы и Америки. Возможно, конечно, он еще останется на треке, возможно, будет опять стартовать, но одно уже становилось несомненным: лучшие дни его прошли, это было ясно и самому Харлоу.

В третий раз Харлоу потянулся к бутылке с бренди, руки его по-прежнему дрожали. Бутылка уже почти опустела, но лишь часть содержимого попала по назначению — слишком неверными были движения гонщика. Мак-Элпайн мрачно поглядел на Даннета, пожал неуклюже плечами, расписываясь в своем бессилии в данный момент чем либо помочь Харлоу,  и отправился туда, где медики  приехавшей «скорой помощи» как раз в этот момент забирали его дочь. Даннет продолжал заботливо обмывать лицо гонщика губкой, обмакивая ее в ведро с водой. Харлоу никак не реагировал на это. В данной ситуации только полный идиот не догадался бы, что ему сейчас хочется лишь одного — выключить свое сознание, забыться в пьяном угаре.

Неудивительно, что ни Харлоу, ни Мак-Элпайн не видели в этот момент то, как смотрел на Харлоу, стоявший рядом с Мэри Рори. Этот взгляд выражал желание помочь Харлоу выключить сознание, но выключить навсегда. Рори, сын Мак-Элпайна, смуглый кудрявый подросток, отличавшийся дружелюбием и доброжелательностью, сейчас с немыслимым для него злобным выражением лица глядел на Харлоу, хотя уже несколько лет и даже всего несколько минут назад считал его своим кумиром. Рори посмотрел на машину «скорой помощи», в которую внесли его окровавленную сестру, и бросил еще один взгляд на Харлоу: в этом взгляде горела страстная ненависть, впервые за свои шестнадцать лет он испытывал такое чувство. Что ж, мальчишку можно было понять.

Официальное расследование, проведенное сразу после несчастного случая, не смогло никому предъявить обвинение  в произошедшем. Официальные расследования таких катастроф, как правило, никогда не обнаруживают конкретного виновника, достаточно вспомнить хотя бы случившееся в Ле-Мане, когда погибло семьдесят три человека, а виновных не оказалось, несмотря на то, что всем было ясно, что причиной трагедии явился один и только один человек, теперь, по прошествии времени, тоже покойный.

И хотя виновник не был назван, но две или три тысячи зрителей на главных трибунах, которые своими глазами наблюдали катастрофу, без всяких колебаний возложили вину на Джонни Харлоу. Телевизионная запись аварии тоже  неопровержимо подтверждала это. Съемка велась телеобъективом с переменным фокусным расстоянием. Ролик длился всего двадцать секунд, но просматривали его пять раз.  Вот три машины гонщиков приближаются к боксам. Харлоу в своем «коронадо» нагоняет машину — старой модели «феррари», оказавшуюся впереди только по той причине, что она отстала на целый круг. В свою очередь, машину Харлоу нагоняет огненно-красный «феррари», который пилотирует бесподобный калифорниец Айзек Джету. Двенадцатицилиндровый двигатель Джету на прямой имеет значительное преимущество перед восемью цилиндрами Харлоу, и ясно было, что Джету захочет его обогнать. Харлоу, видимо, это понимает, включает стоп-сигналы и пристраивается за впередиидущим «феррари», чтобы Джету мог проскочить мимо. Но неожиданно огни машины Харлоу гаснут, и она резко идет на обгон впереди идущей машины, оказываясь на пути Айзека Джету. На скорости двести девяносто километров в час Айзек Джету не имел ни малейшей возможности ни затормозить, ни отклониться в сторону. Переднее колесо машины Джету ударяет сбоку в самый центр переднего колеса машины Харлоу. Для Харлоу последствия столкновения были, можно сказать, серьезными: его машина превратилась в неуправляемый волчок, а вот для Джету они оказались катастрофическими. Его «феррари», полностью потерявший управление, превратился в бездушного механического саморазрушающегося монстра. Он ударился о предохранительный барьер, опоясывающий трек, отскочил, изрыгая красное пламя и черный маслянистый дым, понесся поперек трассы, врезался задом в противоположный барьер, на скорости все еще больше ста шестидесяти километров в час, бешено вращаясь, пролетел по трассе еще около двухсот метров, дважды перевернулся и замер на всех четырех исковерканных колесах. Джету так и остался сидеть на водительском месте — заклиненные двери превратили машину в ловушку. Пожалуй, он был уже тогда мертв. И именно тогда красное пламя превратилось в белое.

Харлоу был непосредственным виновником смерти Джету, это несомненно. Однако Харлоу с его одиннадцатью победами на «Гран-при» считался лучшим в мире гонщиком. А осудить лучшего в мире гонщика не так-то просто. Потому трагическое событие списали на отказ техники и на этом расследование  было завершено.

Французы и в обычных обстоятельствах весьма эмоциональны — у них не принято сдерживать свои чувства. Обстоятельства же в тот день никак нельзя было назвать обычными. И когда Харлоу, опустив голову, плелся из зала, где расследовался инцидент, в направлении бокса «Коронадо», то из чрезвычайно возбужденной толпы, его сопровождавшей, раздавались яростные выкрики, сопровождаемые типично галльскими жестами. Настолько яростные, что казалось, достаточно было малейшей искры, чтобы начался самосуд, расправа возбужденной толпы над Джонни Харлоу. Именно этого опасались полицейские Клермон-Феррана и подошли поближе к гонщику, чтобы показать толпе — этот человек находится под их защитой. Но симпатии полицейских были скорее на стороне бушующей толпы, на Харлоу они старались даже не глядеть.

В нескольких шагах позади Харлоу, вместе с Даннетом и Мак-Элпайном, шел еще один человек, чувства которого были те же, что у полицейских. Нет, в этом отношении его можно было скорее отнести к одному из яростно кричащих  зрителей. Резко подергивая ремешок своего шлема, Николо Траккиа шагал в точно таком же комбинезоне, как и Харлоу. Он считался вторым номером среди гонщиков команды «Коронадо». Николо Траккиа был вызывающе красив. — Вьющиеся темные волосы, сияющий идеально ровный ряд зубов, как на рекламе зубной пасты, загар Николо был таким, что все остальные рядом с ним казались бледно-зеленоватыми.