Я долго смотрел им вслед, а затем неохотно стал выбирать очередную лошадь для забоя.
Воины, уходившие с Браном, вернулись уже на следующее утро. Стоял влажный туман. Земля хлюпала под ногами, свежий восточный ветер принес с собой дождь, зато потеплело. В свинцово-сером свете болота казались особенно унылыми.
Мы встретили их и отправили греться к костру. Я приказал людям разгрузить лошадей и отпустить их пастись, а затем подсел к Брану у костра. Вождь Воронов коротко отчитался:
— Мертвая земля, — он встряхнул плащ. — Ничего не изменилось.
Я приказал накормить их тушеным мясом, оставшимся со вчерашнего дня. Тем временем мы с Тегидом начали готовить погребальный костер для Алана. Дрова свалили в кучу у дороги, и бард начал разбирать их по признакам, понятным лишь ему. Когда он закончил, мы отнесли отобранные дрова к большой плоской скале неподалеку и начали аккуратно укладывать.
Мы работали вместе, практически не разговаривая между собой. Я быстро понял, что хочет сделать бард. Совместная работа напомнила мне тот день, когда мы с ним начинали строить Динас Дур. Я прекрасно помнил то время, и с удовольствием вспоминал о нем. Когда мы закончили, подготовленный костер на скале напоминал небольшую деревянную крепость. Подходили люди, следили за нашей работой, и оставались, печально глядя на будущий костер. Тегид обернулся к ним и сказал:
— Огонь зажжем после захода солнца.
К вечеру туман рассеялся, небо на западе посветлело, и до сумерек мы даже увидели узкую золотую полоску. Потом стемнело. Начали собираться воины. Они подходили по двое, по трое, и останавливались полукругом. Когда собрались все, Вороны принесли тело Алана, завернутое в бычью шкуру, и бережно возложили на костер. Неподалеку Тегид разжег огонь, приготовил факелы и раздал каждому из оставшихся четырёх Воронов и Брану.
Бард влез на скалу и поднял руки, показав, что будет говорить.
— Друзья и родичи, — громко произнес он, — Алан Трингад мертв; его холодное тело лежит на костре. Пришло время освободить душу нашего брата по мечу, чтобы он отправился в путешествие по Высшим Мирам. Мы сожжем его тело, но прах не оставим в Тир-Афлане. Когда огонь сделает свою работу, я соберу кости, и они вернутся с нами в Альбион. Мы захороним прах нашего друга на Друим Вран.
Затем, накинув на голову капюшон, главный бард поднял посох и закрыл глаза. Через мгновение он тихо запел погребальную песнь:
Когда сомкнутся губы,
Когда закроются глаза,
Когда дыхание иссякнет,
Когда замолчит сердце,
Пусть Быстрая Твердая Рука поддержит тебя,
И защитит от всякого зла.
Пусть направит тебя в пути
Пусть поддержит тебя
И переведет через узкий,
Как клинок меча, мост.
Ибо лишь по этому пути
Ты покидаешь сей мир.
Пусть сохранит Он тебя от бед и напастей,
Пусть глаза твои видят лишь свет радости,
Ибо ждет тебя Великий Суд,
Им правит Истинный Король,
Что ценит славу, честь и величие.
Пусть истинное Око
Станет твоей путеводной звездой.
Пусть божественное дыхание
Сделает легким и ровным твой путь,
Да благословит тебя Великое Сердце!
Пусть свет Его разгоняет мрак на пути,
Которым ты покидаешь сей мир!
Благослови тебя Быстрая Твердая Рука!
Главный Бард замолчал, а потом сделал знак Воронам. Один за другим они выступили вперед — Гаранау, Эмир, Найл и Дастун — каждый воткнул свой факел в основание костра. Последним подошел Бран, постоял и добавил свой факел к остальным. Огонь пометался на ветру, лизнул дрова и радостно набросился на них. Он все выше поднимался к телу Алана, неподвижно простертому на своем последнем ложе.
Вместе со всеми я смотрел, как пламя ласкает холодное тело моего друга. На меня обрушилось понимание, что никогда мне больше не услышать его голос, не увидеть, как он входит в зал, не улыбнуться его похвальбе, больше он не бросит вызов Кинану, не станет наперегонки с ним валить лес и пахать землю, ни с кем не побьется об заклад.
Мир затуманился слезами, и я не стал их стирать. Слезы по ушедшему другу облегчали душу, для того и костер, чтобы вспоминать и оплакивать то, что никогда не вернется.
«Прощай, Алан Трингад, — говорил я себе, пока огонь, шипя и потрескивая, подбирался к телу. — Да будет прям и спокоен твой путь из мира живых в мир мертвых».
Тишину разорвал хриплый от горя голос:
— Лети, Ворон! Пусть несут тебя крылья над новыми полями и лесами; пусть твой громкий голос услышат в неведомых землях. — Бран, благородное лицо которого блестело от слез в свете костра, поднял копье ввысь. Я увидел, как в холодном свете звезд сверкнул наконечник, а затем исчез в темноте — хороший образ освобождения духа воина.
Костер разгорелся; я почувствовал жар на лице. Потрескивание пламени переросло в рев; отблески костра боролись с подступающей темнотой. Через некоторое время костер рухнул внутрь себя, окутав покрытый шкурой труп яростным золотым сиянием. Мы долго смотрели в огонь, пока от костра не остались только угли, светящееся красное пятно на камне.
— Вот и все, — заявил Тегид. — Алан Трингад ушел.
Мы тоже пошли обратно в лагерь, оставив барда собирать кости из пепла. Я шел рядом с Браном.
— Достойное прощание с ушедшим Вороном, — сказал я, вспомнив его слова у костра.
Бран склонил голову набок и посмотрел на меня так, будто я предположил, что луна может спать в море.
— Алан не ушел, — как ни в чем не бывало заметил Бран. — Он просто несколько опередил нас. — Мы прошли еще немного, и Бран объяснил: — Мы, Вороны, дали клятву воссоединиться друг с другом в потустороннем мире. Таким образом, если кто-то из нас падет в бою, в потустороннем мире его встретит собрат по мечу. В этом мире или в следующем, мы все равно останемся Воронами.
Он верил. Просто верил в то, что это именно так, и никак иначе. В его словах я не услышал ни тени сомнения. Я не мог похвастаться такой уверенностью; оставалось лишь удивляться его убежденности.
На следующее утро, на рассвете мы покинули стоянку. Лежал густой туман. Он делал мир размытым и тусклым. Небо висело над головами, как мокрая овчина. Взошло незримое солнце. Ближе к полудню ветер усилился. Он гнал облака над пустошью. Плащи промокли. Было холодно. Лошади шли, опустив головы почти до земли, глухо постукивая копытами по камню дороги.
Я ковылял на онемевших ногах и хотел лишь одного: сесть перед огнем и греться. Поэтому слова Тегида застали меня врасплох.
— Прошлой ночью я видел сигнальный костер.
Я недоверчиво уставился на него, недоумевая, почему он раньше об этом не сказал. А он ехал себе, сгорбившись в седле, щурясь на дождь: промокший и равнодушный. Барды!
— Когда угли остыли, — спокойно продолжал он, — я собрал кости Алана. — Мой взгляд метнулся к аккуратному узелку за его седлом. На узел пошел плащ Алана. — Когда возвращался в лагерь, увидел дальний огонь.
— И что ты хочешь этим сказать?
Мой мудрый бард повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз. Я остановился. Вода стекала по моим волосам и попадала в глаза.
— Ты злишься, — заметил он. — Почему?
Я промерз до костей, несколько дней ел только конину, горевал из-за смерти Алана, и все-таки никак не ожидал, что мой Главный Бард скроет от меня такую важную информацию.
— Не обращай внимания, — сказал я ему, с усилием подавляя гнев. — Как ты думаешь, что это значит?
