— Богаче? О! Ребенок! У нас будет ребенок! — Я обнял ее, но тут же отпустил, боясь повредить новой жизни внутри нее. — И давно ты знаешь?

— Уже несколько недель, — сказала она. — Все ждала подходящего момента, чтобы сказать тебе, а тут такой великолепный день, как будто специально для таких вестей.

— О, Гэвин, я люблю тебя. — Я осторожно обнял ее и поцеловал, долго и крепко. — Я очень рад, что ты не стала ждать дольше. Я всем расскажу, прямо сейчас!

— Нет, нет, подожди! — Она приложила пальцы к моим губам. — Рано. Пусть это будет нашей тайной хотя бы еще несколько дней.

— Ладно, но на солнцестояние обязательно всем расскажу, — заявил я. — Вот уж праздник будет! Не хуже свадьбы Кинана. Вот тогда и объявим. Кто-нибудь еще знает?

— Ну что ты! — заверила она меня. — Никто. Ты первый.

— Когда же это будет? Я имею в виду, когда он родится?

Гэвин улыбнулась, прижалась щекой к моей шеке.

— Эй, у тебя еще жена есть. А ребенок… думаю, в Маффар, но до Лугнасада.

— Отличное время для рождения! — решил я. — Гэвин, это чудесно! Я так тебя люблю!

— Тихо! Тут вокруг полно людей. Тебя услышат. — Она отступила назад, скользнув на костяных коньках. Протянув мне руки, она позвала: — Пойдем, любимый! Я научу тебя летать!

Мы полетели, и день полетел мимо нас. Короткий, но блестящий, он быстро угасал: искра, вспыхнувшая к жизни посреди сгущающейся тьмы. Он озарил наши сердца своим щедрым сиянием, а затем отступил перед ночью.

Солнце опустилось за край холмов, украсив небо розовыми и алыми лентами, на темном восточном небе уже зажглись несколько неярких звезд. Ночь распространялась над Альбионом. Ослепленный любовью к Гэвин, я видел тьму и не думал о ней.

В тот вечер мы рано ушли из зала. Гэвин взяла меня за руку и повела к нашей постели, заваленной мехами, спасавшими от холода. Она сняла пояс, потом мантию и встала передо мной во всем блеске своей красоты. Взяла чашу и стала пить, не отрывая от меня глаз. Ее тело, озаренное последними лучами заходящего солнца, невероятно манило меня плавной утонченностью. Она подошла ко мне, обняла и привлекла к себе. Я ощутил ее тепло, погладил по голове и поцеловал в приоткрытые губы. Страсть вспыхнула во мне, как пламя. Я не противился ей.

В ту ночь мы занимались любовью, пили медовуху и праздновали рождение будущего ребенка. На следующий день Гэвин уехала.

Я проснулся рано, но застал Гэвин уже одетой и причесанной. Она подошла ко мне, поцеловала и сказала:

— Не хотела тебя будить.

— Куда ты собралась? — спросил я и притянув к себе. — Возвращайся в постель, рано еще.

— Я обещала Танвен, — сказала она.

— Ох, — я зевнул. — И куда вы направляетесь?

— Покатаемся.

— И ради этого ты бросила мужа в холодной, одинокой постели? Иди обратно, подожди хотя бы, пока солнце встанет.

Она засмеялась и снова поцеловала меня.

— Скоро рассветет. Спи, любовь моя, и отпусти меня.

— Ни за что! — Я протянул руку и погладил ее по шее. — Я тебя никогда не отпущу.

Она ткнулась носом мне в руку и поцеловала ладонь.

— Танвен ждет.

— Только поосторожней там, — напутствовал я ее уже в спину. — Береги себя, любовь моя. — Я полежал еще немножко, потом встал, быстро оделся и вышел. Черное ночное небо уже потускнело до серо-голубого, звезды горели не так ярко; далеко над холмами на востоке небо покраснело от красных полос, похожих на порезы на теле. Во дворе никого не было; дым из кухонь поднимался прямым белым столбом. Я моментально продрог и поспешил через двор в зал.

В зале было тихо, не спали только несколько человек. Огонь в очаге уже горел, и я подошел к нему погреться. Ни Гэвин, ни Танвен я не увидел, видимо, они решили позавтракать после возвращения.

Гаранау приветствовал меня, и мы поговорили, пока овсяные лепешки доходили в печи. Повариха внесла их в зал еще исходившими паром. Мы уселись за стол, и к нам присоединились Бран, несколько рано вставших Воронов и часть людей Кинана. Вскоре вошел и сам Кинан, шумно приветствовав всех, и устроился рядом со мной на скамье. Лепешки были горячими и вкусными; мы запивали их вчерашним элем.

Разговор зашел об охоте, и мы быстро сошлись на том, что день, проведенный в погоне за оленем или кабаном, никак нельзя считать потерянным.

— Вот поохотимся, и к ужину проголодаемся как следует, — заявил Кинан; на что Алан добавил:

— А еще лучше будет заключить пари.

— Я не ослышался? — вопросил Кинан. — Алан Трингад действительно хочет расстаться со своим золотом?

— Если твой олень (которого еще добыть надо!) будет больше моего, тогда можешь получить часть моего золота.

— Думаешь, мне не стыдно так легко отбирать у тебя золото? — пошутил Кинан. — Я бы и не подумал, но, вижу, тебя стоит поучить смирению.

— Тогда давай руку, — ответил Алан, — и выбирай людей, которые с нами поедут. Чем скорее выедем, тем быстрее твое золото перекочует ко мне. Я прямо уже сейчас чувствую тяжесть твоих золотых браслетов у себя на руках.

— Ты не усыпишь меня своим пустым бахвальством, так что скоро у тебя появится шанс увидеть настоящего охотника. Можешь полюбоваться последний раз на свое золото, потом придется отдать его мне.

Алан встал и воззвал к Воронам:

— Братья, я сыт по горло пустыми похвальбами этого охотника, каковым он себя считает без всяких на то оснований. Покажем ему, на что способны настоящие охотники, а потом решим, как поделить между собой его богатства.

Кинан тоже встал.

— Ллев, поедем со мной, брат, — предложил он, а потом назвал еще кое-кого из своих воинов. — Вперед, друзья мои, у нас впереди охота, а потом приз. Как-нибудь поделим его.

— На закате собираемся во дворе, — предложил Алан.

Кинан согласился.

— А Пандервидд Альбиона рассудит, кто выиграл, хотя и так каждому ясно, кто тут лучший охотник.

— Верно, верно, — небрежно подтвердил Алан. — Барды в этом прекрасно разбираются.

Я быстро оглянулся, но Тегида не увидел. Меня это ничуть не обеспокоило, что ж, поговорим после охоты. В зале гудели нетерпеливые голоса, заключались другие пари и утрясались их размеры. Лепешки смели со стола, и все вышли во двор, направляясь к конюшням.

Мы оседлали лошадей и под дружеские шутки поехали вдоль берега замерзшего озера. Мы с Кинаном ехали впереди, как раз по следам копыт, оставленным лошадями Гэвин и Танвен на свежем снегу. На полпути к лесу тропа повернула в сторону хребта, но мы туда не поехали, поскольку всем известно, что охота в лесу намного интереснее, чем в горах. Как только мы углубились в лес, те, кто ехал с Аланом, отправились в одну сторону, а те, кто был с Кинаном, в другую.

Солнце поднялось над холмами, и день обещал быть хорошим. На полянах лежал снег, но не очень глубокий. Нам во множестве попадались следы, но снегопада не было уже несколько дней, и трудно было сказать, какие из них свежее.

Мы пробирались через подлесок с копьями наготове. Тени деревьев образовывали синюю решетку на снегу, поверх которого лег наст. Холодный воздух покалывал лицо. Я расправил плащ так, чтобы он собирал тепло лошади и хоть немного согревал. Белое солнце в чистом небо и компания друзей делали день как будто специально сотворенным для охоты.

Самые нетерпеливые рвались вперед, я пропустил их и покачивался в седле, наслаждаясь моментом. Дорога постепенно поднималась на хребет. Переправляясь через небольшой ручей, мы вспугнули оленя, он укрывался в зарослях терновника. Гончие кинулись было в погоню, но Кинан отозвал собак. Он искал дичь покрупнее. И оказался прав. Вскоре после ручья мы наткнулись на свежие следы небольшого оленьего стада.

— Уже теплее, — пробормотал следопыт Кинана.

— Отлично. — Кинан подобрался в седле. — Главный приз уже близко.

Теперь мы двигались побыстрее и вскоре увидели зверей: трех ланей и большого оленя. Гончие не стали дожидаться приглашения и подняли скулеж. Олень глянул на собак большими загадочными глазами, затем поднял царственную голову и что-то коротко сказал своему маленькому клану.