Два последних подъема на нашем пути оказались особенно тяжелыми. Затем мы прошли с полкилометра вдоль вершины, после чего начался крутой спуск, который привел нас к зеленым брезентам, растянутым на берегу Нью-Ривер.

Нью-Ривер! Наконец-то!.. Между глинистыми берегами, сверкая на солнце, извивался прозрачный желтоватый поток, там и тут перегороженный упавшими деревьями. Река здесь совсем узкая, не шире двенадцати метров (мы находились километрах в десяти от ее истока), но это был не просто горный ручей, а настоящая река, струящаяся по узкой пойме с такой уверенностью, что не оставалось никакого сомнения — Нью-Ривер еще разольется на много километров в ширину. Я мечтал сделать небольшую лодку и спуститься хоть немного вниз по реке, но русло было слишком загромождено.

Джордж и его подчиненные посвятили немало времени рыбной ловле. Однако им попадались рыбешки не больше пятнадцати сантиметров. Это означало, что где-то ниже по течению водопады преграждают путь рыбе вверх, а также, что нам не удастся пополнить свои продовольственные запасы…

Все следующее утро я сортировал образцы, собранные за последние два дня. Отряд Джорджа отправился прорубать тропу к водопаду, гул которого доносился к нам. Эока и Эндрью пошли на охоту, один с луком и стрелами, другой — с ружьем. Тэннер занялся стиркой. Иона лежал в гамаке, измотанный тяжелыми переходами.

Только ушли охотники — на противоположном берегу появилась стая агами. Они ворошили листья, разыскивая насекомых, и тихонько трубили друг другу: «не разбредаться!» Тэннер, Иона и я остались в лагере одни, и стрелять нам было нечем. Агами размерами и видом напоминают длинноногих цесарок, оперение у них черное, и лишь на плечах накинута изящная пепельно-серая «накидка», а грудка и шея — пурпурные. Трудно найти в лесу птиц, равных им по красоте.

Немного спустя послышался новый звук: из-за лагеря доносилось взволнованное «Чррр! чрр! йик! йик! уэрк! уэк!» Приглядевшись, я увидел в зарослях множество суетливых пичужек. Это были прелестные создания с красными «воротниками», красными хвостиками и черно-белыми крапчатыми хохолками. Я сразу узнал муравьеловок, хотя никогда не видел их раньше. Осторожно, стараясь не вспугнуть птиц, я пошел в ту сторону и уловил вдруг странный шум: точно вставали дыбом волосы матери-земли; то шуршали бесчисленные листья. Над подстилкой во все стороны метались насекомые. Птички умело ловили их; к трапезе присоединился даже низко летевший сокол. А затем показалась великая армия муравьев. Они двигались многими колоннами, каждая около пятнадцати сантиметров в ширину. Словно танковые корпуса, муравьи совершали обходные маневры, окружая большие участки и тщательно прочесывая их, затем быстро взбирались на невысокие деревья и ощупывали каждый листик. Перешагивая через колонны, я прошел до самого центра армии, растянувшейся метров на тридцать в ширину и представлявшей собой сложное переплетение муравьиных «полков». Казалось, что наш лагерь лежит на их пути, но они обогнули его, пройдя метрах в десяти от прогалины.

Все утро муравьиная армия быстро ползла мимо нас на юг со скоростью одного-полутора метров в минуту. К полудню она скрылась, птичьи голоса стихли, в лесу воцарилась тишина.

Я пил кофе и ел «печенье» — вязкие лепешки из пресного теста с тресковой икрой. Позже вернулся Джордж и его отряд. Они нашли водопад, но не смогли подняться по противоположному склону — сплошному нагромождению камней, покрытых мхом и листьями. Пока я ел, Эока, Якота и Манака уставились на меня и потирали животы, провожая каждый проглоченный мной кусок тяжелыми вздохами. Я попытался знаками объяснить им, что, дескать, ем лягушачью икру.

— Кёото, кириванхи! (Лягушка — хорошо!) — отозвались они и с радостью приняли угощение.

После еды мы поднялись на бугор позади лагеря и разметили участок. Индейцы были недовольны, выразительными жестами жаловались на голод и усталость, хотя еду мы с ними делили поровну.

Появилась стайка обезьян; ружье осталось в лагере, Якота выпустил несколько стрел, но промахнулся. Тогда индейцы легли на землю, показывая мне, что они не в силах держаться на ногах.

В ответ на это Эндрью принялся рубить пальму манака[22]: ее мягкая сердцевина у макушки съедобна. Отложив топор, чтобы передохнуть, он объяснил индейцам:

— Если голоден, ешь сердцевину манаки.

Все разом уставились на потрясенного Манаку. Наконец до них дошло, что Эндрью имеет в виду пальму. Раздался громкий смех.

— Ну уж нет, — объявили индейцы. — Для начала мы съедим мистера Гэппи!

Пальма рухнула, мы поели и пошли в лагерь. Настроение значительно улучшилось. На полпути увидели нору, окруженную валиком свежей земли. Вход в нее облепили комары: значит, хозяин дома. Все раздоры были забыты. Мы дружно выстроились у норы с тесаками наготове, а Эока воткнул палку в землю на расстоянии одного метра от входа и стал ворошить ею. Никакого эффекта… Мы пригнулись, чтобы лучше видеть, и вдруг здоровенный зверь выскочил из норы, уперся ногами мне в грудь, повалил навзничь, осыпав землей, и ринулся прочь. Мы кинулись вдогонку. Это был броненосец. В своем выпуклом щите, из-под которого торчали острый нос и хвостик, он казался неуклюжим, но мчался так стремительно, что через мгновение исчез.

Вечером все ваи-ваи, кроме Манаки и Мингелли, вдруг принялись демонстрировать мне свои раны; лица индейцев были враждебны. Я перевязал их болячки, но они продолжали слоняться вокруг.

Через час Эока сообщил, что завтра утром пойдет на охоту. Он попросил ружье и несколько патронов. Я насторожился, но просьбу его выполнил.

Не прошло и пяти минут, как ко мне подошел взволнованный Эндрью:

— Мистер Гэппи, вы позволили Эоке взять ружье? Это очень опасно. Что, если они сбегут ночью или убьют нас, пока мы будем спать? И никто их не поймает! Мы и защищаться не сможем — их-то больше, чем нас. Захватят нас врасплох, откроют стрельбу и конец!

— Во всяком случае, если мы сейчас отберем ружье, они сразу встревожатся. Будем надеяться на лучшее. Думаю, ничего не случится.

Однако и мне стало не по себе. Для защиты у меня оставался лишь перочинный ножик. Эндрью объявил, что будет спать с ножом наготове.

В ту ночь вряд ли кто-нибудь из нас мог похвастаться крепким сном. Незадолго до полуночи меня разбудили дикие крики. Я вскочил с гамака. Где-то вверху хлопали крылья, снова раздались леденящие кровь жуткие вопли. Прибежал Эндрью.

— Не пугайтесь, начальник, это козодой, жиряк[23]. Они почти что перевелись, с тех пор как индейцы стали бить их во время гнездования. Теперь водятся только в пещерах вокруг горы Рораима. Я их видел там — тысячами собираются.

— А ты почему не спишь? — спросил я.

— Да хотел посмотреть, все ли в порядке. Ваи-ваи спят; похоже, все о'кей.

За завтраком, когда я ел свои лепешки и фаринью, ваи-ваи опять столпились вокруг меня, пристально глядя на пишу, «гипнотизируя ее», как говорил Эндрью. Затем я сел разбирать растения, а индейцы с угрюмым видом легли у моей палатки, жуя сердцевину манаки и напевая красивые, но явно воинственные песни. То один, то другой вскакивал и принимался ожесточенно рубить дерево или карабкался вверх по стволу, с вызывающим видом раскачиваясь на ветвях.

— Ну, хватит! — сказал я, кончив свое дело. — Пойдем, поработаем. Разметим участок поближе к водопаду, а потом и самый водопад посмотрим.

Эндрью перевел мои слова и сообщил ответ: они слишком изголодались и устали, чтобы работать. Особенно недовольным казался Якота. Я повернулся к нему, позвал его, взял ружье и зашагал вниз по тропе. Индейцы неохотно последовали за мной.

— Видишь, Эндрью, — торжествовал я, — пошли все-таки! Но до чего же нам не везет! Столько дичи кругом, а подстрелить ничего не удается.

— Вы даже не представляете себе, начальник, как это хорошо, что ваи-ваи меня знают, — ответил Эндрью. — Они бы давно разбежались, если бы не помнили меня с тех пор, как три года назад я ходил в эти края с миссионерами.