Первым ощущением, когда оглушенная и ослепленная Ольга очнулась, было ощущение давящей сверху тяжести, а первая ее мысль была о том, что на нее обрушился каменный свод. И тогда, из страха быть заживо погребенной, она, лежащая распластанно, перевернулась на бок, чтобы хоть как-то избавиться от навалившейся тяжести. Это движение принесло ей свободу. Она глубоко вздохнула и тут лишь приоткрыла глаза… Рядом, вплотную, лежал кто-то наподобие бугристого мешка, но ни лица, ни одежды нельзя было разглядеть: через подъезд, как в вытяжную трубу, багровыми клубами несло горячий дым, и попахивал он кислой вонью немецкого тола, смрадной горечью пожарища.

Донеслись стоны, но кто стонал с такой мучительной и глухой настойчивой болью, Ольга опять не разглядела все из-за того же проклятущего дыма. Одно было ясно: так могли стонать лишь раненые. Значит, бомба разорвалась напротив подъезда и могла, конечно, ранить не только других, но и ее! В испуге вскочив, Ольга стала ощупывать себя. Платье на груди оказалось мокрым, липучим, и рука сама собой отдернулась с брезгливым ужасом. «Ранена, как есть ранена! — заметались мысли. — Но тогда отчего ж мне ни капельки не больно? Отчего я стою и даже не качаюсь, в то время как другие лежат и стонут? — И вдруг вспыхнула догадка: — Да, может, это вовсе и не моя кровь, а того… Ну того, кто мешком навалился на меня!»

Ольга наклонилась над человеком, который своей выгнутой, словно бы закостеневшей спиной и впрямь напоминал бугристый, с маху сваленный мешок, и осторожно погладила его волосы, мягкие и шелковистые, тихонько окликнула: «Жив?.. Живой?..» Однако мешковатый человек не только не отозвался хотя бы стоном, но даже не шевельнулся. Это удивило и встревожило. Тогда, встав на колени, Ольга приподняла его голову и так близко придвинула свою, что пылающим лбом ощутила мертвенный холодок чужой одрябшей кожи. И вдруг сердце подсказало: ведь это же убит он, добрый привязчивый парень, это он ценою собственной жизни спас ее!

— Эй, есть тут кто живой? — внезапно вынесло вместе с дымом чей-то стонущий голос.

— Есть, есть! — безрадостно откликнулась Ольга.

— Тогда ступай на улицу, — надсаживался и, как гнилая нитка, обрывался голос. — Ступай!.. Может, машину словишь… У меня, кажись, ноги напрочь… Промешкаешь — богу душу отдам…

Ольга выбежала на улицу. Но это уже не была улица в прежнем понятии. Дома с обеих сторон пылали, и огненные языки выбрасывались навстречу. Крупные искры кружились над мостовой вместе с мохнатыми клочьями сажи, похожими на черные галочьи стаи. Свистящий гул и треск огня все заглушал: и отдаленные разрывы бомб, и лопанье стекол в окнах, и паденье какой-нибудь железной балки с пятиэтажной высоты… Всюду, куда ни смотрела Ольга, — горелый битый кирпич, стеклянное крошево, вывороченные и рухнувшие крест-накрест трамвайные столбы с рваными и спиралью скрученными проводами, вздыбленные или же распяленные рельсы, горящие трамваи…

Однако улица, несмотря на весь погром, начала мало-помалу оживать. Из подвалов, подъездов, просто из нижних окон выползали старики, женщины, дети — кто с узелками, а кто в одной одежонке, — и все они, поглядывая вверх, с суетливо-тревожным проворством перебегали мостовую и скрывались в боковой улочке, ведущей к реке, потому что инстинкт самосохранения подсказывал каждому: если что сейчас и не горит в этом аду, так это она, Волга-матушка!

«Но как же можно бежать? — недоумевала Ольга. — Здесь, в подъезде, и, наверно, везде, везде лежат убитые, стонут раненые, а они, живые, здоровые, улепетывают почем зря!»

Именно потому, что ей самой и в голову не приходила мысль о спасительном бегстве, Ольга с укором поглядывала на бегущих.

Заметив рослого парня (он тащил на взгорбке сундучок), Ольга кинулась к беглецу, ухватилась за край болтающейся рубахи и, дергая ее на себя, заговорила, как всегда случалось в порыве гневного возбуждения, хриплым огрубевшим голосом:

— Да как тебе только не стыдно о своем добре думать! Ведь в подъезде раненые! Им помочь надо!

Парень по-матерному выругался да еще лягнул ногой в огромном сапоге на толстой, в два пальца, подошве, какие обычно носят рабочие горячих цехов. Однако Ольга не выпустила край рубахи, горьковато попахивающей застарелым потом; наоборот, она еще сильнее потянула ее на себя. И рубаха, ветхая от пота, конечно, затрещала по швам, а Ольга закричала уже требовательно, зло:

— Ну-ка повернись, повернись, гад! Дай мне глянуть в твои бесстыжие глаза!

Парень кинул исподлобья остервенелый, слепящий взгляд, но тут же его глаза съежились и пригасли.

— Ольга-а? — протянул он. — Вот те на-а!..

А Ольга, будто и не удивившись нежданной встрече, продолжала со злой хрипотцой:

— Нет, это просто не по-комсомольски, товарищ Тимков! Себя спасаешь, а на других плюешь.

— Да разве я о себе забочусь? — плаксиво возразил первый подручный. — Я же своей невесте подсобляю… Она вон там, в доме шестнадцать, проживает… Сердечница, можно сказать… Надо же ее за Волгу отправить…

— Не плачься! — прервала Ольга. — Иди на перекресток, лови машину.

— Да какие сейчас машины? Помилуй бог, голубушка!

— А ты шута из себя не разыгрывай! Ступай, куда сказано.

— Это что же, приказ сестреночки секретаря обкома?

— Это приказ совести моей и твоей.

— Ишь ты, какая идейная, совестливая! Видали мы таких!

Тимков подтянул на взгорбок съехавший сундучок и, хотя Ольга все еще не выпускала края его рубахи, шагнул вперед — так резко, норовисто шагнул, что в руках девушки остался клок ветхой ткани.

— Подлец! — крикнула она, чувствуя ненависть к Тимкову и злясь на себя за то, что не сумела удержать его. — Трус и подлец!.. Теперь мне ясно: ты свою драгоценную шкуру спасаешь! Только знай: мы тебя и за Волгой разыщем! Ты еще будешь держать ответ перед товарищами!

Не отзываясь, Тимков уходил все дальше…

Ольга сжала кулаки, оглянулась, но взгляд ее выражал беспомощность. Мимо уже толпами бежали, брели, ковыляли горожане, и не было, казалось, такой силы, которая могла бы остановить беженцев. Старики и женщины (а их было большинство) несли на руках и уводили с собой к Волге, на переправу, ребятишек — как своих, так и приблудных.

«Но все же как быть с ранеными?.. Пожалуй, надо сходить на перекресток и там перехватить какую-нибудь попутку, а если удастся, то и машину „скорой помощи“!..» Ольга решительно тряхнула своими короткими мальчишескими волосами и, все еще не разжимая кулаков, суровая и непреклонная, пошла вдоль мостовой, наперекор людскому потоку, обходя воронки и кирпичные завалы, отмахиваясь от сыплющихся сверху и жалящих мохнатых искр, изредка останавливаясь — и то лишь за тем, чтобы переждать паденье какой-нибудь прогорелой водосточной трубы или балконной решетки.

Ей, однако, не удалось достигнуть перекрестка — точно так же, как многим в этот бедственный день не удалось выбраться к желанной Волге. Опять возник и стал могуче нарастать слитно-тяжелый, басовитый гул, но теперь, кажется, еще более зловещий, чем прежде. Было очевидным: налетела новая воздушная армада, чтобы врасплох застать людей, вылезших из укрытий. И люди заметались среди горящих домов. Одни из них кинулись обратно в дымные парадные и подъезды; другие скатывались в воронки; третьи метались в поисках потерявшихся близких; четвертые, окаменев на месте, выставляли над головой собственные узлы; пятые прятали ребятишек под полы распахнутых пиджаков, укрывали их подолами юбок и платьев, закутывали в разные тряпицы…

Резкий металлический свист разом вспорол дымную толщу и заглушил гул и треск пламени. Заметив вблизи воронку, Ольга кинулась в нее сломя голову в надежде, что бомба дважды не попадет в одно место. В тот же миг, почти рядом, разорвалась фугаска, а за ней посыпались другие. Земля заходила волнами, и в конце концов Ольга очутилась на дне воронки, оглушенная и полузасыпанная, с раскаленной пылью в ушах и в носу.

Новый налет продолжался полчаса, не больше, а казался бесконечным. Даже когда наступила тишина, Ольга не сразу ощутила ее: так гудело, звенело в закупоренных ушах. Однако землю уже не встряхивало, комья не сыпались на спину — значит, опасность все-таки миновала! Тогда, упершись в днище воронки руками, Ольга быстро поднялась. В ту же секунду она услышала над головой захлебывающийся плач, от которого сердце сжалось и который сразу заставил забыть о себе.