— Элина, всё хорошо?

— Конечно. Я банально устала.

— Я всё же вечером тебе наберу. И ты с Артуром не попрощалась.

— Уверена, мы ещё с ним встретимся, — морщусь, словно от зубной боли.

— Да. Этого не избежать, — соглашается Марек и протягивает водителю крупную купюру. — Сдачи не нужно. Подведёте девушку к самой двери и проследите, чтобы она закрыла её за собой на замок.

— Всё сделаю, — обещает водитель. Но Добровольский продолжает хмурится.

— Элина, давай я сам тебя отвезу.

— Марек. Я устала. Кладбище — это не то место, которое подзаряжает тебя положительной энергией. Я что, должна после него петь и танцевать?

— Езжайте, — мужчина всё же закрывает мою дверь.

Я откидываюсь на удобное сиденье и закрываю глаза. С Артуром я попрощалась. Без трёх месяцев ровно десять лет назад. И этот мужчина, которого я на несколько часов оставила без машины, мне совершенно чужой. Я не хочу его больше видеть. Зачем он вернулся в мой город?! Здесь для него места нет!

Новое кладбище, пусть и называется городским, но расположено в пяти километрах от города. Я был там часто в те три месяца, которые прошли со дня смерти мамы и Евы, пока не уехал из города. Больше я сюда не возвращался. Никаких близких родственников у нас не было. Отец, когда мне было около десяти, уехал на заработки в Сибирь, несколько раз прислал нам денег, затем нашёл другую женщину и больше не вернулся. Мама пробовала подавать на алименты. Заявление взяли, начали устанавливать его местонахождение, затем заниматься пересылкой документов. Пока государственная исполнительная машина развернулась, прошло более трёх лет. Один из знакомых нашей семьи, который работал в дальнобое именно в том направлении, сказал нам, что папа умер. Банально спился с той самой новой женой, был побит её бывшим или будущим кавалером, пролежал несколько часов на морозе и спасти его не удалось. Мама вновь пошла в милицию. Подробностей смерти там не сообщили, но ещё через год выдали свидетельство о его смерти и копию о прекращение судебного дела. Конечно, мама с двумя детьми на руках, искать его могилу в далёкой Сибири не поехала.

Отец, ещё живя с нами, любил сбегать налево. Не знаю, было ли известно о его похождениях всему городу, но, в похожем на большую деревню районе Роз, о том, что Алмазов Сашка изменяет своей жене, знали в каждом доме, как взрослые, так и мои ровесники. Не скажу, что это обстоятельство взрастило во мне психологический комплекс, но желания найти его могилу у меня до сих пор так и не возникло. Памятник Еве, заодно и матери, ставил Марек. Иногда, в дни годовщины, он присылал мне фото. У мамы была обычная чёрная гранитная плита, хотя и хорошего качества. У Евы — большое мраморное надгробие с красивыми словами, её лучшим портретом и с букетом любимых роз. Куда же без них. Конечно, я хотел вернуть другу деньги, хотя бы за памятник мамы, который Марек точно был не обязан устанавливать, но он и слышать об этом не хотел. Теперь, зная чуть больше остальных о финансовых делах друга, я уже и не спрашивал.

Собираясь на кладбище, я понимал, что там, в каком-то смысле, меня встретит ещё один город. Но, приехав, даже растерялся. Город оказался ещё больше, чем я думал. Оставив машину у центральных ворот, подошёл ближе к первым могилам. Увидел, что здесь тоже появились свои районы, то есть сектора. Когда хоронили наших с Элей близких, их ещё не было. Сегодня день рождения Евы. Придёт ли её подруга? Почему-то уверен, что придёт. Уверен настолько, что застываю у ворот и начинаю ждать. Проходит не менее получаса, как за моей спиной, в отдалении, хлопает дверца автомобиля. Боковым зрением замечаю, что уезжает машина такси. Каким-то седьмым чувством понимаю, что это Она. Мы — не общаясь, приехали почти к одному и тому же времени. Всё, что сейчас мне нужно сделать — это обернуться. Но я отчего-то торможу. Она не может меня не узнать. Я изменился, но не до узнаваемости. Что сделает? Пройдёт мимо, остановится в метре или подойдёт первой. Когда за спиной становятся отчётливо слышны шаги, я оборачиваюсь. И понимаю, что женщина, стоящая в десяти шагах от меня мне не знакома. Всё в ней чужое — от элегантного чёрного платья, недешёвого, кстати, до цвета волос, в который последний раз перед смертью окрасилась Ева. Свой натуральный у сестры был чёрным, у Эли — тёмно-каштановым. У этой незнакомки и подруги сестры общим может быть лишь невысокий рост. Даже глаза у женщины напротив более карие, чем зелёные, у Эли всё было наоборот.

Нравится ли мне то, что я вижу? Не знаю. Женщине, как и Эле, может быть двадцать восемь лет, старше она не выглядит. Но Эля была очень простой, лёгкой, натуральной. Лицо незнакомки тоже не утяжелено косметикой, чуть тона, тушь, даже тени на глазах отсутствуют. Уверенное в себе, очень закрытое и сосредоточенное лицо. Она смотрит на меня, не отводя взгляда и продолжает идти. Радости или удивления, даже волнения я в ней не чувствую. В глаза бросается лишь то, что фигура незнакомки вполне стройна, но не обработана. Я помню, что знакомство подруги сестры с нашим дворцом спорта ограничивалось лишь часами футбольных матчей, куда её таскала Ева, чтобы болеть за Марека. Это, наверное, единственное, что в ней не изменилось. Опять же хорошо это или плохо — я не знаю. Непривычно. Я привык видеть вокруг себя совершенные тела, как у той же Миланы. На миг представляю, как скольжу рукой по её попе, обтянутой тканью платья. Я помню, как касался восемнадцатилетней Эли, но тогда мы бросились друг в друга совсем не по бунту гормонов или от вспыхнувшей страсти. Мы искали друг в друге тех, кого потеряли. Что я чувствую теперь, мне так и не понятно. Член не торопится выглянуть из штанов, чтобы познакомиться. Это не значит, что стоящая напротив девушка его не привлекает. Наоборот. Словно впервые мой друг ниже пояса ждёт, что разрешу ему делать я. Боится испугать её, что ли? Но она не кажется пугливой.

— Привет, Артур, — первой здоровается она.

— Здравствуй, Эля, — хриплю в ответ. Что нужно делать дальше? Я впервые не знаю. Поцеловать её в щёку, попросить отвести к могиле сестры, спросить, как дела, общается ли она с кем-то из нашей пятёрки, пригласить как-нибудь погулять по городу, вместе обсудить произошедшие за десять лет изменения? Привести её в парк, туда где ещё стоит старый неработающий фонтан и осунувшаяся беседка. Я помню…. А она помнит?

Предлагает идти через другие ворота. Я соглашаюсь, говорю о секторах, которых десять лет назад не было. И мы идём, почти километр. Рядом. Подстраиваясь под шаг друг друга. Она убыстряется, а я чуть замедляюсь и получается так, как надо, нога в ногу. Молчим. Не напряжённо. Не думая ни о чём, как случайные попутчики. Десять лет — это очень много. В той беседке уже нет деревянных скамеек, лишь бетонные рассыпающиеся настилы. И столика нет. Я видел это с окна своей квартиры. И нас больше нет. Мы совсем незнакомы, чужие друг другу. Словно из разных времён и жизней. Мы — не прошлое и не будущее друг друга. И, кажется, нам не стать настоящим.

Сумочка у неё на плече. А в руках два букета. Один для Евы, второй, я понимаю, что для мамы. Эля нравилась маме. Та никогда о ней не говорила ничего плохого. Любила, когда две подружки играли у нас дома. Обоих ласково называла маленькими засранками. Говорила, что, когда вырастут — влюбят в себя всех парней в районе.

Замечаю, что девушка перекладывает цветы на левую руку, поддерживает правой. Наверное, тяжело. Предлагаю помощь, отказывается. Не могу не обратить внимание на обручальное кольцо. Но я этого ждал. В душе неприятно скребёт, когда она говорит, что сын уже школьник. Значит, вышла замуж года через два-три, как я уехал. Совсем молодая. Не ждала, как я и просил. И на вопросы отвечает охотно. Неловкости нет. Тоже хорошо. Я очень рад, что она справилась, устроила собственную жизнь, что я стал всего лишь её первым, а не единственным.

Мы приходим. Сестра с мраморного надгробия смотрит на меня чуть удивлённо. Сколько раз я сюда приходил, у неё всё время разный взгляд. Может, потому что и десять лет назад я приходил сюда только с Элей. Её самой лучшей подругой. Мне, наверное, после стольких лет отсутствия, должно хотеться побыть с родными наедине. Но я с удивлением понимаю, что Эля мне не мешает. Наоборот. Она — словно надёжное плечо рядом, мой якорь, моя спасательная жилетка. Слышу её негромкие слова: