Очень даже реально маячащая «пятнашка» теперь мне не кажется такой страшной, как возможное предательство лучшего друга. Неужели этот город преподнёс мне не все свои сюрпризы. Самые впечатляющие — ещё впереди? Их для меня приберегла сама хозяйка?

В этой камере не нужно опасаться удара ножа в спину, но я почти не сплю эту ночь. Как Марек поведёт себя при встрече? Что я пойму, увидев его?

Антон разрешает пообщаться не в переговорной, где мы будем слышать друг друга по телефону, а между нами будет стеклянная перегородка, а в допросной. Наедине. Меня даже наручниками не пристёгивают.

Марк уже там. Не дожидаясь, пока выйдет охрана, идёт мне навстречу и крепко обнимает. Несколько долгих минут мы стоим, обнимая друг друга. Никогда бы не подумал, что стану обнимать мужчину.

— Я вытащу тебя отсюда, Тур, — произносит друг, отстраняясь. — Чего бы мне это не стоило. Даже не сомневайся.

У меня много вопросов. Но я начинаю с главного:

— Как Она?

— Держится, — вздыхает Марк. — Не может себе позволить расклеиться из-за Артёма. Всё же Эля прожила с Костей почти десять лет. И у них тоже были хорошие моменты. Он никогда не оскорблял её, не повышал голоса, не ударил, не попрекнул рождением Артёма. И тебе, и ей, и мне, есть за что ненавидеть Костю, но чудовищем он не был. Эля не желала ему смерти, и чувствует себя виноватой, что мы не досмотрели за ним. Она справится, но ей нужно время.

— Где она теперь?

— У меня. Вместе с Артёмом, — спокойно отвечает Марк, глядя мне в лицо. — Спит во второй спальне, а Артём — в комнате. И у нас с ней ничего нет. В их с Комаровым квартиру в Сити она никогда не вернётся, а в доме в районе Роз ей небезопасно. Сам понимаешь. В Фариново она не сильно хочет, и я не хочу. Пусть лучше будет на моих глазах. Она очень за тебя переживает. Если, конечно, тебе ещё нужны её переживания.

— Как Артём?

— Тоже подавлен. Костя хорошо к нему относился. И по тебе скучает. Успел привыкнуть к тебе. Ты ему очень понравился. Мы, конечно, говорим, что произошла ошибка и ты вернёшься… Ему тоже тяжело.

Дальше Марк рассказывает, что, в связи с убийством мэра на территории больницы к нему зачастили проверки. А я всё же решаюсь и передаю ему слова начальника изолятора о моём «самом лучшем адвокате». Друг соглашается, что Писанин и ему кажется «каким-то мутным». Также Добровольский сообщает, что связался со следователем Михаилом, который и вышел на Костю. Тот сказал, что вмешаться в дело не может, но попробует узнать какую-нибудь информацию.

Я не очень жду от него помощи, но Михаил появляется у меня через два дня. Неофициально. И подтверждает все мои нерадостные мысли.

— Это не Димон, — уверенно произносит он. — Димону Костя был нужен живым. Через Элину Эдуардовну, да и всех вас Димон прощупывал слабые места Комарова, выяснял, кто его поддерживал, кто станет защищать и какие имеются у вас собственные интересы на Константина. Дмитрий — известный криминальный элемент, но он прекрасно понимает, что с его прошлым ему никогда не сесть в кресло мэра. А дёргать за верёвочки того, кто в нём сидит — это очень реально и доступно.

Я делюсь своими сомнениями по поводу собственного адвоката, и Михаил обещает завтра же прислать ко мне очень надёжного человека. Говорит, что парень ещё молодой, но очень толковый, принципиальный и уже выиграл несколько, казалось бы, безнадёжных дел.

— Я просматривал больничные камеры, — добавляет Михаил. — И заметил, что твой двойник специально старается обратить на себя внимание. И само убийство на территории больницы… И именно в ту ночь, когда и ты, и Марк фактически не можете подтвердить своё точное местонахождение… У меня создалось впечатление, что копали именно под вас. Костя был не целью, а способом достать вас.

Я снова полночи прокручиваю этот разговор. Что-то в словах Михаила цепляет меня и, вынырнув из очередного короткого сна, я включаю свой телефон. У меня есть алиби! У нас троих! Но, может, лучше, чтобы его не было?

С утра прошу позвать ко мне начальника изолятора и, уже у него, вновь прошу срочно позвать Марка. Антон помогает ещё раз, и Добровольский появляется ровно через полчаса.

Я показываю ему запись. Марк садится на твёрдую тюремную скамейку и берётся за голову.

— Откуда в спальне Эли вообще появилась камера?

— Я сам её поставил, — смотрю на друга и, признаюсь. — Ревновал к тебе, поэтому и подключил к своему телефону. Поставил после нашей первой ночи у тебя в квартире. Не хотел, чтобы ты оставался с ней наедине. Думал, если увижу вас вдвоём… В общем не дам вам быть вдвоём… Ты и сам понимаешь. Поставил на шкаф, чтобы была видна вся спальня. И совершенно забыл о ней в ту, последнюю ночь. Вчера, когда Михаил сказал, что просматривал больничные камеры… Я сегодня ночью только о ней вспомнил. Марк, что делать?

— Не знаю, — Добровольский трёт руками лицо, взъерошивает волосы, не может справиться с сильным волнением. — Для начала сказать Элине. И показать запись. На меня и тебя пальцами показывать не будут. А её… Представь, об этом узнает весь город. Город, который знает её! Нужно поговорить с Антоном. Мне он не кажется подсадной уткой. И языком не треплет.

Конечно, всю запись мы ему не показываем. Лишь несколько отрывков, на которых я стараюсь прикрыть рукой самые пикантные моменты. Лапин, конечно, не впадает в шок, но удивлён сильно. Начальник изолятора, повидавший всякое.

— Охуеть! — выдаёт свою первую реакцию, откашливается и пытается говорить по делу. — Это стопроцентное алиби. Процесс, конечно, сделают закрытым. Но все причастные, конечно же, всё это будут смотреть на большом экране. Что-то вырезать или замазать нельзя. В сеть, возможно, видео не сольётся, так как будут подписаны всякие документы о неразглашении, этические нормы и так далее. Но рты заткнуть вы всем не сможете. Конечно, в официальных газетах это тоже мусолить не позволят, напишут что-то типа: «из этических соображений», «в интересах следствия», «по моральным нормам». Но знать будут все. Дело очень громкое. И грязи Элина Эдуардовна черпнёт полной ложкой.

— Я увезу её и сына из города. Не только из города, из страны, как только мне позволят выехать, — произношу я. — Куплю первые полосы в городских газетах и помещу на них наши свадебные фотографии. Пусть от зависти давятся.

— Дрочить на них целый год будут, — рубит правду начальник изолятора. — Но мысль не плохая. Марк, тебя, я слышал, обложили по всем фронтам. После этой киношки, скорее всего, снимут с должности. Не за секс втроём, конечно, что-то другое найдут.

— Это мелочи, — качает головой Марек. — Перебрасывай мне на телефон. Покажу Эле.

— Если она даст разрешение, завтра показывай адвокату. Пусть занимается. Кстати, как он тебе? — спрашивает Антон.

Михаил сдержал обещание и сегодня ровно в восемь я разговаривал с весьма доставучим Андреем Романовым. Но общее впечатление у меня осталось положительным. Почти мой ровесник, тридцати лет, но уже сделавший себе имя. За ночь успел подробно ознакомиться с моим делом и согласился за него взяться.

На следующее утро жду Марка, но конвойный отводит меня не в допросную, а в кабинет начальника изолятора. Сам Антон стоит возле окна, а в кресле для посетителей я вижу Элю. Они знакомы по школе, да и за эти десять лет не раз пересекались.

— Я решил, что не нужно Элине ознакамливаться с нашими рабочими кабинетами, — поясняет Лапин. — Поговорите здесь. А я пока на обед сгоняю. Дверь закрою своим ключом. И камер, если что, у меня здесь нет.

Эля тут же краснеет при его последних словах, но ничего не произносит, пока Антон не выходит. В замке проворачивается ключ.

Эля почти не накрашена. В простом тёмном платье до самых щиколоток. Волосы забраны в хвост и на ярком вишнёвом фоне хорошо заметен чёрный тканевый ободок. Она решила носить траур по Косте. Я уважаю её решение. Она его приняла не для людей и города, для себя. Марек прав. Что бы мы не думали о Косте, но у них с Элей были и хорошие моменты. Их личные моменты. И они останутся в её памяти навсегда.