Сенегальский поэт и фольклорист Бираго Диоп[521] воспевал высокую духовность африканских народов, часто обвиняемых в «фетишизме» и «дологическом инфантилизме»:

Если полномочия богов и колдунов четко определены (для проведения коллективных ритуалов или личных обрядов в целях исцеления), если сам вождь должен обращаться за советом к божеству по какому-то важному поводу, он становится лишь посредником и не приобретает особой духовной власти. Ни вождь, ни колдун не могут учредить новую веру или сформулировать какую-либо догму. «Вынужденная посредническая роль способствует усилению влияния на соплеменников, если божество, кроме всего прочего, ни с кем другим не хочет общаться».

«На ограниченном географическом или социальном пространстве ни один человек не может претендовать на исключительную власть, так же как ни одному божеству — и, соответственно, служителю культа — не дано право выносить решение в последней инстанции; и если один запрещает, то это не означает, что другой не может этого разрешить»[522]. В Африке (разумеется, ни в христианской и ни в мусульманской) нет высшей духовной власти, которая позволяла бы, в случае необходимости, определить, что такое абсолютное Добро и Зло, и это независимо от того, что все африканские верования прославляют жизнь во всех ее проявлениях, не оставляя ни малейшей лазейки для рогатого и мохнатого дьявола.

Согласно представлениям африканцев, человек является частицей Вселенной. Его вера незыблема и непоколебима. В своих отношениях с богами он может допустить ошибку, но никогда не совершает греха, ибо ему глубоко чуждо такое понятие, как первородный или индивидуальный грех. Ему не надо заботиться о спасении, ибо это дело богов, которые его окружают. Африканец похож на древнего грека: ни ангел, ни тем более черт. Человек хотя и смертен, но все же частица божественного начала. Как божество, он сродни антилопам, львам и змеям. В последнем сне он ощущает благовония, запахи плодов и слышит звериное рычание.

Среди множества поверий коренных жителей Северной Америки есть одно, позволяющее получить представление об образе мышления индейцев. Это история одного юноши по имени Нульк, который однажды прогуливался по берегу озера со своей сестрой Маноной. Увидев нависшую над водной гладью лозу дикого винограда, он ухватился за нее и стал раскачиваться, словно на качелях. «Как здорово! Давай покатаемся вместе!» — предложил юноша. Манона последовала примеру брата. Внезапно лоза лопнула, не выдержав веса молодых людей, и девушка соскользнула в воду. Как раз в это время мимо проплывал Хозяин озера. Увидев Манону, он влюбился в нее с первого взгляда. А так как он был прекрасен, как и подобает богам, Манона не смогла остаться равнодушной и забыла обо всем на свете. Что же касается Нулька, то он никак не мог успокоиться после потери любимой сестры. Каждый день юноша приходил на берег озера, чтобы слезами облегчить душу. Увидев однажды брата, Манона всплыла на поверхность озера и попросила не горевать, ибо, став супругой Хозяина озера, она наконец нашла свое счастье и потому не собирается возвращаться на землю.

Однако юноша продолжал горевать. Перестав принимать пищу, он только и делал, что молился о спасении сестры. Голод оказал на Нулька столь очищающее воздействие, что он не мог больше переносить человеческий запах. Однажды вечером к нему явился Маниту[523] и спросил, почему юноша так страдает; узнав, в чем дело, Маниту с сожалением сказал, что не в силах освободить Манону. А Нульк продолжал молиться и голодать. По прошествии шестнадцати дней ему пригрезился бог-громовержец, который вызвался помочь его горю. Он посоветовал юноше отправиться на берег озера и, срубив толстое дерево, выдолбить каноэ. Затем он 246 проводил Нулька до места, где под сенью двух деревьев стоял высокий вигвам, где жил человек-олень, который отправил юношу дальше, к человеку-журавлю, а тот, в свою очередь, посоветовал обратиться к человеку-бобру.

Молодой человек заключил союз с духами, вызвавшимися оказать ему необходимое содействие в освобождении сестры. Бог-громовержец устроил такую страшную грозу, что от ударов грома сотрясалось дно озера, где властвовал муж Маноны. Заволновалось, забурлило озеро, высоко к небу поднялись волны. Хозяину озера ничего не оставалось, как обратиться за помощью к жене. И тут небо просветлело, ибо хорошо известно: что хочет женщина, то хочет бог. Пуще прежнего закручинился Нульк. И пришлось чародеям превратить Манону в озеро, а самого Нулька в небольшой островок, чтобы брат и сестра никогда больше не разлучались[524].

В легенде есть все: и естественный союз человека с духами природы, и гром, и олень, и журавль, и бобер, и доброжелательное отношение божеств к человеку, попавшему в беду, и пределы возможностей духов, способных исполнить желание только при человеческом участии, и ритуалы посвящения (с Маниту можно было встретиться только после нелегкого пути очищения посредством голодания и частых омовений), и ограниченное зло, и любовь, и верность. В свое время было нетрудно поближе познакомиться с жизнью североамериканских индейцев. Поэзия их мифов ни в чем не уступает нашим средневековым легендам или преданиям эпохи романтизма. Однако жившие в полной гармонии с природой полуголые люди обитали на слишком обширных, на взгляд европейцев, территориях, и пришельцы решили «во имя прогресса» завладеть бескрайними просторами.

В наши дни можно только с грустью говорить о североамериканских индейцах. Еще в прошлом веке были истреблены такие племена, как такельма, кус, атсувеги, микасуки и хичити, а от дорогих сердцу Шатобриана начезов, так же как от племен туника и тонкава остались одни только воспоминания. Несколько лет назад племена ваппос, шаста-костас, маттолес, юки насчитывали всего-навсего несколько десятков человек, и если кому-то удалось выжить, то их осталось считанные единицы, что также наводит на грустные размышления. Хотя канадские племена оказались более жизнеспособными, и их культура еще не стерта с лица земли, можно сделать вывод, что цивилизация коренных жителей Америки обречена на скорое исчезновение. Окружающая среда и изоляция от других народов сделали свое дело. Все, что еще осталось от культуры индейцев, превращается со временем в экспонаты музеев.

Пожалуй, нет такого другого народа, который был бы у европейцев больше окружен мифами, чем американские индейцы. Вспоминаю, как в 1970 году я посетил одну «индейскую» деревушку в Эрменонвиле, где застал выходцев из Парижа, Оверни и Пикардии, не знавших ни слова на английском языке, ни тем более на чироки или комачи, однако ряженных под «краснокожих» и проводивших выходные дни в вигвамах в компании «жен индейцев», говоривших с настоящим парижским акцентом и обутых в мокасины ручной работы, если только так называемые «индейцы» не пытались охотиться Бог знает на кого со своими луками и стрелами. Если не брать в расчет турецкие и китайские произведения искусства, собранные в Версале и при других европейских дворах, то можно сказать, что поделки индейцев интересовали европейцев больше всего на свете.