Однако на этом дело не закончилось. Энки решил отпраздновать удачную мысль. За столом было выпито много пива. Жена Энки Нинмах явно хватила лишку. Она не поверила в успешное претворение в жизнь идеи мужа, ибо воскликнула: «Человеческое тело? Что тут особенного? Да я могу вылепить сколько угодно людей!» — «Попробуй, — ответил Энки, принимая вызов пьяной богини, — обещаю определить им место на земле». Нинмах тут же принялась за дело и вылепила евнуха, бесплодную женщину и четырех калек. А Энки придумал, что они будут делать на земле. Евнуха он сделал государственным чиновником, бесплодную женщину — сожительницей, а калек — безработными. Затем, увлекшись, «он уговорил Нинмах продолжить игру, но предложил поменяться ролями. Теперь ему предстояло вылепить самых причудливых человечков, а ей найти им место на земле. Нинмах согласилась. Энки создал вначале мужчину, «кто родится нескоро», и это был первый старик на Земле. Когда он предстал перед Нинмах, она протянула кусок хлеба, но у старика не было ни зубов, чтобы жевать, ни сил, чтобы взять хлеб. Нинмах не знала, что ей делать с этим несчастным. Энки решил закрепить свою победу, и, выпив еще один стаканчик пива, озадачил богиню-супругу, вылепив пять уродливых женщин и мужчин. Нинмах так и не смогла придумать, что они будут делать на Земле. И вечер закончился большой сварой[191].
Можно подумать, что жители Месопотамии, так же как греки или кельты, почитали своих богов без особого рвения. Однако это не так. Сотворение человека закончилось игрой, затеянной жестокими богами под хмельком. Что же касается людей, то они становятся слугами богов, если только не порождены Злом.
Надо заметить, что ассириец чувствует себя постоянно униженным, если не облечен властью, о чем свидетельствует следующий отрывок, воспроизводящий диалог между хозяином и слугой и предвосхищающий, похоже, Мольера (или Брехта). Впрочем, он носит название «Диалог пессимиста»:
«— Эй! Слуга, послушай!
— Да, мой господин, да!
— Я полюблю женщину.
— Да, люби, мой господин, люби. Мужчина, любящий женщину, забывает про скуку и тоску.
— Нет, слуга, я не полюблю женщину.
— Не люби, мой господин, не люби. Женщина — это капкан и очень острый кинжал на горле мужчины»[192].
Эти строки не имеют ничего общего ни с религией, ни с культурой греков, почитающих превыше всего свободу, что и неудивительно, ибо о ней первыми узнали их предки — греческие философы. Литургия шумеров предвосхищала не только иудейские и христианские богослужения, но и самые темные проявления страха у восточных народов перед бытием, проявляющегося в ритуалах византийской церкви, и заключалась в бесконечном одноголосом восхвалении богов, ershemmas, в частности Энлиля, под звуки флейты, прерываемые песнопением, kishubs, поверженных ниц верующих. Литургия велась постоянно: и когда боги одевались, и когда обедали, и когда сочетались браком (статуи богов в богатом убранстве переносились в «комнату для новобрачных, чтобы они могли бок о бок провести ночь»[193].
Церковники времен последней династии Ура, а также цари Ларса и Исин разработали весьма сложные обряды, в которых сочетание ershemmas и kishubs служило выражением главных теологических тем «самого мрачного и заунывного характера»[194]. Каждое богослужение включало гимн «Гневному слову» бога, к которому адресовалась молитва (в ней без труда можно узнать нашу Dies irae), а также заунывное перечисление богов шумерского пантеона. Покаянная молитва завершала душераздирающую церемонию Святой пятницы[195]. Кроме того, существовало великое множество разрешительных, но еще больше запретительных предписаний. «Нельзя было давать клятву, не обмыв поднимавшуюся при молитве вверх руку, ни упоминать божественного имени, работая мотыгой, ни пить из кружки из необожженной глины, ни вырывать кустарник в степи или ломать тростинку в камышовых зарослях...»[196].
И вот мы почти в Византии, ибо модель литургического календаря уже составлена, и остается только принять: ежемесячно совершались богослужения, посвященные тому или другому событию, проходили регулярные службы, иногда сопровождавшиеся песнопениями или galas. Бывало, что в отдельные дни шло несколько служб. Литургии проводились по решению жрецов и предназначались для предотвращения последствий дурных предзнаменований. Здесь уже присутствует элемент экуменизма[197], ибо впервые в истории религий мы встречаемся с богослужениями, имеющими своей целью предотвратить неприятности, угрожающие «всему человечеству», и упросить богов сменить гнев на милость. Но «в этих благозвучных службах нет ничего от апостольского в магическом смысле», уточняет Encyclopaedia Britannica[198], то есть отсутствуют магические заклинания, чей мрачный характер допускал бы беспросветную заунывность: «Это были суровые гимны во славу богов, которые прерывались пессимистическими песнопениями, повествовавшими о человеческих страданиях и мерзостях жизни». Не впадая в мрачное настроение от такой нерадостной картины, легко можно представить, как в гигантских храмах темноглазые и чернобородые священники скрупулезно исполняли бесконечные утомительные службы.
Если вавилонянину казалось, что участие в литургиях не облегчает ему душу, он мог воспользоваться целым набором покаянных молитв, восходивших ко временам зарождения религии шумеров. Это были псалмы покаянного характера, однако, как бы им в дополнение, существовали и другие: хвалебные, исповедальные и заступнические, читавшиеся вместе со священником. Впервые появляется обряд исповеди. Можно представить удивление археологов, когда они, найдя клинописные таблички, открыли, что даже после того, как был вытеснен местный язык, богослужение продолжало проходить на шумерском, точно также, как в Римской католической церкви литургии совершаются на латинском языке.
Приходится только удивляться, чем же таким особенным Вавилон вызвал столь праведный гнев автора Апокалипсиса: проклятый им «город шлюх» был местом, где наши службы по отпеванию покойников показались бы чем-то вроде сцен из оперы. В мире нет ничего более мрачного, чем шумерская религия, и я бы даже сказал, что в Шумерском царстве отчаяние родилось в одно и то же время и в одном и том же месте, что и письменность.
Однако, как мне кажется, больше всего следовало бы удивляться необычайному сходству шумерской религии с иудаизмом и христианством. Можно сколько угодно задаваться вопросом о происхождении понятия греха в этих религиях, однако мы найдем в них основополагающую схему сотворения дьявола, набросок которой был в свое время сделан в Иране.
Шумерские и семитские народы считали, что во всех их бедах и основных грехах виноваты демоны. «Демонология была одним из самых важных аспектов их религии», — пишет Encyclopaedia Britannica[199]. В то время как у иранцев уже появились божество и антибожество, жители Месопотамии продолжали исповедовать политеизм с полным набором демонов: семью чудовищами с человеческим туловищем, головами льва, пантеры, собаки, овцы, барана, птицы и змеи.
Эту опасную семерку повсюду сопровождали два духа рангом помельче: Пазузу Ассирийский, демон с четырьмя крыльями, головой летучей мыши и хвостом скорпиона, воплощавший юго-восточные ветры, и Ламашту, богиня родильной горячки, перевоплощение шумерской богини Димм, жуткое чудовище женского пола, кормившее одной грудью щенка, а другой поросенка[200].
