Дмитрий твердо решил окончить семинарию. Установил строгий режим, не давал себе поблажек, выполнял все, что от него требовали. Ложился и вставал в определенный час; до того как отправиться в семинарию, успевал кое-что почитать. После занятий шел в город к своим ученикам или же садился за книги. Круг его чтения расширялся, в него входили книги русских и западных авторов по естественным, общественным и историческим наукам. Читал Дмитрий и новые журналы.
И все же он предпочитал художественную литературу. Чтение ее, ко всему прочему, хотя им это и не осознавалось, вырабатывало вкус, оттачивало слог. Это особенно заметно по его письмам домой. Но главное — знакомило с неизвестными дотоле явлениями жизни. Дмитрий открыл для себя, что художественные произведения лучше, чем научные статьи, доносят нужные мысли до читателя. В этом их сила. Не всякий возьмет книгу научную, специальную, а рассказ, роман прочитает.
При той замкнутости, отчужденности, в какой жили воспитанники, все же бывали минуты близости, откровенных разговоров. Тогда Дмитрий вдруг как бы раскрывался. Он оказался отличным рассказчиком, мастером острого словечка. Как живые вставали перед слушателями персонажи его рассказов: какой-нибудь бедолага-старатель, смешной дьячок, суровый обличием старовер, запутавшийся в женских кознях, спившийся мастеровой. В спорах же мог поразить товарищей широтой мысли, глубиной знаний.
Товарищи к нему относились с уважением за его способности. Порой он даже изумлял семинаристов. Ну как же, придет в семинарию и спросит: какое сегодня надо представить сочинение? Садится за парту и, отключившись от всего, в шуме и гаме, сразу пишет его набело. На поверку — лучшее сочинение по сжатости, краткости и точности выражения сути темы.
4
Он шел по голому еще лесу, удаляясь в чащобу все дальше и дальше от Камы и домишек маленького села Гайвы. Только что стаял снег, в низинах ноги мягко уходили во влажную землю, покрытую прошлогодней бурой травой. На солнечных припеках ярко зеленели первые листочки земляники. На кустах туго набухли шарики почек бузины, готовые вот-вот развернуться в листья. Елки стояли празднично-пушистые, сверкающие хвоей. Где-то ярился в стуке дятел, сухой треск его дроби весело разносился по лесу. Белка проворно, часто перебирая цепкими лапками, взлетела по гладкому стволу до первой ветки, пробежала по ней до края и перемахнула на соседнюю сосну. Мышь, напуганная хрустом сушины под ногой Дмитрия, серым комочком скатилась с бугорка и юркнула в норку между узловатыми корнями.
Тут все напоминает леса далекого Висима. Кажется, что вот пройди он этот пологий холм, заросший березняком, и с вершины его увидит долину, которую перерезает быстрая речка, разбросанные вдоль нее домишки старателей, донесется до него волнующий запах смолистого дымка и услышит заливистый брех приисковых собак.
Он остановился перед диковинно изуродованным деревом. Высокая ровная сосна была расколота до самой сердцевины. Видно, так расправился с ней крещенский мороз. А она, изуродованная, стоит гордая и сильная, как ее соседки. Не так ли вот и иные люди, прошедшие свои крещенские морозы?
Скоро, скоро домой… Опять увидит он зеленые горы Висима, родителей. Что же скажет им Дмитрий? Он заканчивает четвертый класс и больше в Пермь не вернется. Он принял твердое решение — попытаться поступить в высшее учебное заведение. Хватит бесполезно тратить силы и время в семинарии. Изучение естественных наук — вот что сейчас нужно. Но куда пойти, где он принесет позже больше пользы народу? Серебренников зовет в Медико-хирургическую академию. Но и Петровско-Разумовская сельскохозяйственная академия тоже манит. Там можно получить большой объем знаний в естественных науках. А может быть, технологический? Как бурно развивается техника, какие открытия в ней делаются! Какой же выбрать путь — единственно верный среди многих?
Шагая по лесу, он опять думал о том, что дали ему четыре года жизни в Перми. Ведь он ехал сюда с большими надеждами.
Ничтожно мало приобрел он в семинарии для будущего… Почти бесплодные годы. Слишком много времени отняла зубрежка. Единственное приобретение — книги, которые он прочитал благодаря Никандру. Что ж, они, эти книги, да дружба с Никандром и его единомышленниками дают основание счесть годы, проведенные в семинарии, не зря прожитыми.
А город так и остался ему чужим, как и в первый год. Он не приобрел в нем близких друзей. Мелкая скучная жизнь. Зимой, когда останавливается река, скованная льдом, замирает шум на опустевших пристанях, суда уходят в затоны, город словно погружается в долгую спячку до весны. На улицах ни одного приветливого огонька, редкие прохожие, тенями движутся старухи в кафедральный собор. Кажется тогда, что город возник случайно, никому он не нужен. Исчезни однажды, никто и не заметит.
«Но ведь было и хорошее в семинарии», — остановил самого себя Дмитрий.
Вот хотя бы преподаватель Бакланов, так любящий свой предмет. На его уроках никогда не дремали. Бакланов и увлек его, Дмитрия, и Ивана Яковлевича Пономарева, заметив у этих семинаристов повышенный интерес к естественным наукам, к самостоятельным занятиям по химии. Да еще как! Дошло до того, что они на свои скудные деньги создали маленькую лабораторию, обзавелись всякими препаратами, химикалиями и провели под наблюдением Бакланова и по его советам целую серию опытов. Тогда и появилась впервые мысль о технологическом институте.
Разве не искал сближения с семинаристами словесник Иван Ефимович Соколов, строгий и требовательный, но далекий от педантизма, он увлекательно вел свой предмет. Каждое его слово на лекциях о русской словесности западало в души самых ленивых семинаристов. Мягкий по характеру, он говорил с ними как с равными, в каждом видел прежде всего разумного человека. Он призывал их к народолюбию, говорил о высоком назначении человека, способного облегчить страдания ближнего.
— Духа не угашайте, господа! — призывал семинаристов Иван Ефимович. — Куда бы вас ни забросила служба, в каких бы глухих местах вы ни работали, не падайте духом, сохраняйте энергию и веру в свое дело, не останавливайтесь в своем развитии, идите все вперед и вперед. В этом вам помогут книги, светлые умы человечества.
Он не подозревал, что Дмитрий Мамин, литературные способности которого не раз отмечал, читая вслух его классные сочинения, уже пробует свои силы, втайне от товарищей пишет. Небольшие литературные статейки он отдавал в нелегальные рукописные журналы, затеянные самыми отчаянными семинаристами. В них он писал о природе Висима, о своих охотничьих походах, о встречах со старателями, лесовиками, о домашних драмах в висимских знакомых семьях. К сожалению, эти тайные журналы не сохранились.
Посылал он небольшие статейки и в петербургские издания. Но о их судьбе Дмитрий ничего не знал. Опасаясь строжайшего наблюдения в семинарии за перепиской, он своего обратного адреса редакторам не сообщал.
Но можно ли всему этому придавать серьезное значение? Его смущало, что статьи он пишет так же легко и быстро, как и классные сочинения, которых задают им по пятнадцать — двадцать штук в году, или проповеди на библейские тексты. Беда его литературных сочинений, как он думал, в том, что слог в них такой же тяжелый, как в классных работах. Нет легкости в его пере. Не умеет он выразить красоту мира, нарисовать людей такими, какими они видятся ему.
Да и не безумие ли думать о литературном пути? Талант — редкий дар. Кто может укрепить его в мысли, что у него есть этот литературный дар?
Как говорит о литературе его любимый Писарев?
«Чтобы действительно писать кровью сердца и соком нервов, необходимо беспредельно и глубоко сознательно любить и ненавидеть. А чтобы любить и ненавидеть и чтобы эта любовь и ненависть были чисты от всяких примесей личной корысти и мелкого тщеславия, необходимо многое передумать и многое узнать».
А много ли у него таких знаний? Достаточно ли хорошо он знает жизнь народа?