Итак, они стали трубочистами. Сажа отличалась от обычной пыли, и Джейкоб с трудом мог управлять ею или притягивать к рукам: она была липкой, комковатой и размазывалась по всему телу, поэтому работать с ней было тяжело. Извиваясь и задыхаясь, он, маленький мальчик в неподходящей по размеру одежде, лазал по дымоходам, вытаращив глаза с яркими белками. Но трудности его не пугали, ведь рядом был Бертольт. Они вместе решили, что работать трубочистами безопаснее, чем залезать внутрь станков. Братья всегда поддерживали друг друга. Когда еще в приюте Джейкоб болел скарлатиной, то не монахини, а именно Бертольт, которому тогда было всего четыре года от роду, вытирал ему лоб и менял простыни. Именно Бертольт приносил ему остатки своей еды, когда его оставляли без ужина. Лишь благодаря Бертольту он не сдавался. Родителей мальчики совсем не помнили, и у них ничего от них не осталось: ни фотографий, ни украшений, никакой самой маленькой безделушки. Даже если когда-то у них и имелось нечто подобное, то монахини не сочли нужным сохранить эти вещицы. Они одни были друг у друга во всем огромном мире.

– Бертольт, что же нам делать? – однажды спросил Джейкоб, когда пришла зима.

Им приходилось работать на морозе, и они постоянно мерзли; к тому же для лазанья по дымоходам они слишком подросли. Стертая до крови кожа на спине и коленях покрылась незаживающими волдырями.

– Что-нибудь придумаем, найдем, – ответил брат. – Выход есть всегда.

– Что? Что придумаем? Что найдем?

– Не знаю, что-нибудь обязательно найдем.

Через две недели его брат застрял в дымоходе и задохнулся, и их хозяин просто бросил его маленькое тело в грязном переулке. Джейкоб понял, что единственное, что ждет таких, как они, – это страдание, боль и смерть. Чувствуя ярость, которую он не испытывал никогда прежде, мальчик проследил за хозяином до карточного притона и в темный, предрассветный час убил его пылью – душил до тех пор, пока его глаза не вывалились из глазниц. На тот момент ему было десять лет.

После этого он какое-то время жил один, прячась ото всех, голодая и испытывая постоянный страх. Той же зимой его нашел Генри Бергаст – он как будто специально разыскивал этого мальчика всю свою жизнь. Они вместе проделали долгий путь через всю Европу по железной дороге, в дилижансе, пересекли серое, как грифельная доска, море и добрались до Карндейла с его белыми холодными залами.

Вот о чем думал Джейкоб, когда, оставив Коултона, прошел через раздвижную бумажную дверь в другую комнату. Воздух здесь тоже был горячим и неподвижным. На полу уже лежал расстеленный спальный коврик и необычная круглая жесткая подушка. Было слышно, как Коултон сморкается, тяжело кашляет, ходит по комнате. Джейкоб снял рубашку, расстегнул брюки, откинул с лица волосы. Быстро заснуть он и не надеялся.

Ночью ему снова приснилась странная женщина, задумчивая тень на грани сна и реальности.

– Ты вернулась, – как всегда медленно начал Джейкоб. – Кто… ты?

И услышал знакомый ответ:

– Разве мы не всё, что мы можем себе представить, Джейкоб?

Но на этот раз слова прозвучали быстро, как будто ей не хватало терпения. Она пошевелилась, погружаясь, как обычно, в окутывавшую ее тьму, но теперь от нее исходило тревожное беспокойство.

– У нас мало времени, – вдруг сказала она, отводя руки за спину.

Медленно, как будто находясь где-то далеко, Джейкоб закрыл глаза, потом снова открыл. Он попытался встряхнуть головой.

– Это… не сон. Я ведь не сплю, правда?

– Жаль, что времени нет. Я должна говорить прямо.

– Да…

– Ты особенный, Джейкоб, не такой, как все. Ты всегда это знал. Наступит день, когда ты покажешь миру свое величие, совершишь нечто грандиозное. Поможешь многим людям. И все начнется с Бертольта.

– Бертольта?

– Он страдает, даже теперь. Его дух страдает.

Джейкоб недоверчиво потер лицо.

– Но есть способ помочь ему. Только ты сможешь это сделать, только ты достаточно силен для этого. Его можно вернуть.

– Что ты имеешь в виду? – прошептал Джейкоб. – Как это «можно вернуть»?

– Смерть – всего лишь дверь. В Карндейле спрятан орсин – это ключ. Генри Бергаст держит дверь закрытой. Его глифик держит ее закрытой… но ты должен найти способ открыть ее…

Загадочная женщина немного помолчала.

– Я не то, что ты думаешь, Джейкоб. Помни об этом. Найдутся те, кто скажет, что я желаю тебе зла. Но ты знаешь, чувствуешь, что это не так.

– Постой. Если с помощью орсина открыть дверь, то мертвые пройдут через…

– Самая лучшая ложь всегда та, что строится на истине, Джейкоб. Генри Бергасту нельзя доверять. Он скажет тебе, что орсин может принести в мир разрушения. Но это не так. Я хочу помочь тебе. Помочь Бертольту. Но ты должен позволить мне.

Даже во сне его охватил ужас, он ощутил холодное и страшное предчувствие, как будто эти слова были угрозой, скрывали в себе какое-то зло. Но тут он проснулся.

Скрипели половицы и стены гостиницы. Он лежал на татами, обливаясь потом, прислушиваясь к темноте, к абсолютной тишине города. Сердце отчаянно колотилось в груди. Джейкоб облизал губы, ощущая, как улетучивается сон. И открыл глаза.

В углу комнаты стояла излучающая злобу женщина, невероятно высокая и кривая, как протянувшаяся по потолку тень, лицо ее было окутано темнотой.

– ДЖЕЙКОБ! – взревела она с дикой яростью.

Джейкоб закричал и зашарил руками в поисках какого-нибудь оружия, чего угодно, но рядом ничего не оказалось, а когда он оглянулся, женщина исчезла.

Он был один.

Фрэнк Коултон знал, каково поражение на вкус, и знал, каково быть человеком, мнением которого интересуются в последнюю очередь. Ему было тридцать четыре года, и он находился не в самой лучшей физической форме; по утрам легкие его ныли от вечного курения, а по ночам у него сводило спину – от всего остального. Он лысел, рискуя через несколько лет остаться совсем без волос. Зато он отпускал бакенбарды, делавшие его похожим на мясника, и имел такие толстые и пухлые от ударов кулаки, что могло показаться, будто он носит перчатки. Он был крепкого телосложения, с толстой, как у быка, шеей, и любил яркие жилеты. Из-за постоянного одиночества он не всегда хорошо ладил с людьми. Он успел побывать карточным шулером, оператором речных судов, солдатом Союзной армии, подмастерьем переплетчика и плотником библиотек Лондона и Бостона. В нем было много не такого уж хорошего, но все же мало откровенно плохого. Если ему приходилось делать выбор, он предпочитал выбрать хоть что-нибудь, нежели совсем ничего.

Фрэнк никогда бы не признался в этом, но сердцем он, как обычно говорится в балладах, был чист. Он верил в непоколебимые добродетели. Доброта и справедливость в его представлении не были вопросами жизненной позиции; к тому же он повидал слишком много страданий и не хотел видеть их снова. Но неоправданные надежды вызывали у него злость и отчаяние, а отчаяние вело лишь в сточные канавы. Он видел, как это бывает, видел, как сдавались солдаты в полевых госпиталях Союза. Его главным талантом была сила. Он мог сжимать свое тело в плотную массу, настолько плотную, что одним ударом был способен пробить кирпичную стену, не получив при этом ни царапины. Пули, попадавшие в него на поле боя, входили в его плоть совсем неглубоко – болезненно, но не причиняя особого вреда. Однако каждый раз, когда он пользовался своим талантом, ему казалось, что на него наваливаются стены, потолок и даже небо над его головой, – наваливаются с такой тяжестью, что дышать становилось почти невозможно. Как сказал доктор Бергаст, побочный эффект его таланта был крайне распространен среди молодого поколения – это психологическое явление называлось клаустрофобией. Еще доктор Бергаст пообещал, что Фрэнк научится с этим жить. Как? «Просто живите дальше, мистер Коултон, – посоветовал ученый. – Просто живите дальше».