Он кивнул:

– Не надо было мне врать.

Мальчик встал и шагнул в темноту. Элис хотела было спросить, что он задумал, но Марлоу вернулся, скрипя ботинками по мокрой траве, осторожно обошел ее, встал рядом на колени и тихо сказал:

– Я знаю, почему я им нужен. Знаю, зачем я людям, на которых ты работаешь.

Очень странное признание для восьмилетнего ребенка. Такое жуткое и спокойное. Она почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке:

– Знаешь? И зачем же?

Но он не ответил. Вместо этого он сделал нечто неожиданное – протянул руку и коснулся пальцами ее запястья.

– Что это?

– Это? – Она удивленно покачала головой. – Ничего страшного. Небольшой вывих.

Она вспомнила, как ударила по руке мужчину, решившего обнять ее за талию в баре в Уайт-Рэпидс, и как смеялись его дружки. Это был погонщик скота с неплохим жалованьем, как он сам с ухмылкой похвастался, и до этого он целых четыре месяца находился в обществе одних только мужчин. Коултон, сидевший за столом, лишь хмурился, как будто она сама виновата в том, что привлекает к себе внимание, и это злило ее больше всего. Когда незадачливый ухажер снова потянулся к ее бедрам, она расставила ноги, как учил ее Аллан Пинкертон, расправила свои мускулистые плечи и со всей силы врезала ублюдку кулаком по лицу, почти не встретив сопротивления. Ноги погонщика подкосились, и он упал. Бар затих, мужчины отвернулись, а потом снова заговорили. Коултон так ничего и не предпринял.

Мальчик присел, сложив руки на коленях и переплетя пальцы. Затем протянул к ней обе ладони, как будто желая что-то показать.

– Ты что делаешь? – спросила она.

Очень медленно он принялся развязывать шнурки на ее ботинках, а потом стащил их и закатал штанины ее брюк. Элис не останавливала его. Обнажив ее поврежденное колено, он вопросительно посмотрел на нее, а потом осторожно прижал к нему обе ладони. Она почувствовала исходящее от его рук тепло – это было приятно. Оно распространилось по всему бедру, причиняя небольшую боль. Затем усилилось. Колено жгло все сильнее. Элис посмотрела на мальчика. Глаза его были закрыты. Он сиял.

Марлоу сиял ярко-голубым светом, на коже его проступили светлые прожилки, вены, силуэты костей черепа и рук. Свет отражался от мокрой травы и мраморной статуи. Вдруг жар в колене стал совсем нестерпимым, а боль невероятно острой. Не сдержавшись, Элис вскрикнула и подалась назад. Жжение тут же прекратилось. Сияние погасло.

– Марлоу, – задыхаясь, прошептала она. – Марлоу?

Внутри нее что-то изменилось. Она почувствовала это сразу. В глазах после яркого света все еще плясали пятна. Она выпрямила ногу и подвигала ею из стороны в сторону. Боль в колене пропала. Оно исцелилось.

Сердце у Элис бешено заколотилось. Она в изумлении уставилась на мальчика.

– Только не волнуйся, – прошептал он.

Лицо его было бледным. Теперь он осторожно прижимал ладони с заметно распухшими пальцами к своей маленькой груди.

– Все будет хорошо, – пообещал он, и его лицо дернулось. – Я забрал твою боль. Теперь она у меня. Это быстро пройдет.

Элис постаралась осознать сказанное мальчиком, но не смогла. Она вспомнила Коултона, вспомнила Чарли Овида и спрятанный в его теле нож.

– Быть того не может, – произнесла она, осторожно поднимаясь и делая пробные шаги.

– Мне так и говорили, что ты не поверишь.

– Кто говорил?

Мальчик не ответил. Отвечать было не обязательно. Конечно, Элис ему верила. Доказательством его словам служило ее собственное колено. Невольно она подумала о зеленом огне, который загорался в глазах матери, когда вера брала над ней верх, подумала о ее безумии и о том, во что бы она поверила, хотя бы мельком увидев это. Внезапно Элис охватила печаль. Мама.

Не прошло и часа, как Марлоу вытянул руки и показал ей свои запястья. Отек спал. Уже светало. Город казался пустым и оцепеневшим.

– Видишь, совсем недолго, – сказал он. – И боль была не такая уж сильная.

Тут Элис, к своему изумлению и стыду, испытала нечто вроде отвращения. Ей не хотелось прикасаться к нему. Он доверил ей нечто важное, помог ей, и это отвращение показалось ей сродни предательству. Понизив голос, она спросила:

– А ты так часто делаешь, Марлоу?

– Да, – кратко ответил он.

– И как это началось?

Он пожал плечами, ощущая себя неловко:

– Я не всегда могу это контролировать. Раньше не мог.

– Тебе помогут. В Карндейле.

Потянувшись, она встала на ноги, потопала ими, чтобы снова согреться, и спросила:

– А твоя подруга, Бринт, она знала?

Мальчик запахнул пальто поплотнее и, не поднимая головы, ответил:

– Мы об этом не говорили.

Элис кивнула, оглядывая пустую площадь и вырисовывающиеся на фоне неба серые силуэты зданий. Где-то за ними находился преследовавший их человек, точнее, существо из темного дыма. Подобная мысль казалась безумной, и все же Элис понимала, что это правда. Она видела его своими собственными глазами.

– Надо бы раздобыть что-нибудь поесть. Пойдем к пристани.

Подняв их небольшие дорожные чемоданчики, она надула щеки. Марлоу внимательно посмотрел на нее:

– Элис?

– Да?

– А ничего, что я боюсь?

– Каждый может испугаться. Я тоже испугалась.

– В гостинице?

Она кивнула:

– И раньше тоже. Страх означает, что твоя голова предупреждает тебя об опасности. Это неплохо. Главное – что ты делаешь, когда тебе страшно.

Мальчик немного подумал:

– Та… штука в гостинице. Она меня напугала.

– Через час мы будем уже на корабле. И никогда больше его не увидим.

– Еще как увидим.

Элис пугала странная манера мальчика с уверенностью говорить о том, что еще не произошло. Хоть обычно ее не заботили дети и она не задумывалась о любви или отношениях, при взгляде на него, маленького и беззащитного ребенка, ее сердце билось сильнее и сжималось от боли. Но вместе с тем, думая о том, на что он еще способен, она испытывала непонятное отвращение. Она не была религиозна и не считала его дар исцеления божественным, потому что не могла представить себе Бога, который бы создал такой полный страданий мир. В Вашингтоне были люди, называвшие себя «натуралистами» и считавшие, что все живые существа представляют собой элементы общего закономерного развития, что люди некогда походили на обезьян и, меняясь, постепенно стали такими, как сейчас. Однако, когда она смотрела на Марлоу, то не могла избавиться от ощущения некоей тайны. Мама в свое время говорила ей, что чудеса существуют, но большинство людей просто боятся их увидеть. «Смотри сердцем, а не глазами, – бормотала она, проводя по волосам маленькой Элис холодной ладонью. – Нужно только немного веры, и чудеса обязательно покажутся. Ты веришь?» И Элис очень торжественно отвечала: «Я верю, мама, верю».

Всю жизнь в ее голове пламенем вспыхивали подобные воспоминания: знание о другом мире за пределами этого, о невозможном, которое станет возможным, если она увидит его.

«Если ты чего-то не видишь, дочка, то это не значит, что его нет», – сердито шептала ей мать.

Ну что ж, теперь она увидела. И теперь она верит.

С первыми лучами солнца они в толпе поднялись на борт. Носильщики катили по трапу чемоданы, стюарды в белой форме степенно кивали, когда они проходили мимо. В сероватой мгле кружили чайки, наполняя воздух своими пронзительными криками. Они заняли каюту второго класса в сверкающем, новом океанском лайнере; их небольшой багаж уже доставили на борт. Коридоры были заполнены курившими сигары мужчинами и смеющимися женщинами, прижимающими ко рту обтянутые перчатками руки. Марлоу старался держаться как можно ближе к Элис. Ощущая на себе взгляды пассажиров, удивлявшихся ее мужскому костюму, она опасливо ступала на еще недавно больную ногу. В каюте Элис переоделась в сиреневое платье, в котором чувствовала себя неловко и которое ненавидела за тесноту, а Марлоу в это время рассматривал в иллюминатор пришвартованные в гавани корабли.