Тогда другр сказал ему: «Он забыл тебя, уже слишком поздно. Теперь его не спасти».

Джейкоб дышал медленно, вспоминая. Отсюда, с реки, в сумерках виднелись дорога и мост. Он осмотрелся, так как ожидал погони, но ничего не увидел. Среди деревьев еще не нашли карету, мертвых лошадей и мертвого кучера. Его никто не преследовал.

Джейкоб вышел из реки; холодные мокрые брюки прилипли к ногам. На ветке куста висело его пальто. Он поднял лицо, услышав в голове знакомый голос: «Уже почти пора, Джейкоб. Ты готов?»

На илистом берегу сидел другр – звероподобный, дикий, не в том виде, в котором он впервые предстал перед ним. Теперь это была не бледная красивая женщина, а громадная лохматая клыкастая тварь. Она завороженно смотрела в воду на собственное отражение, а позади нее в низких зарослях стояли, притаившись, двое детей, которых она просила доставить к ней. Джейкоб ощущал ее нетерпение.

– Неужели нет другого способа? – тихо спросил он.

Она не ответила.

Детям было на вид лет тринадцать-четырнадцать – мальчик и девочка, возможно брат и сестра. Он перехватил их по пути в Карндейл. Конечно же, это были таланты, которых отправили на север из лондонского дома миссис Харрогейт, как раньше делал и он сам. Например, когда нашел ту японскую девочку с талантом пыли, Комако, и еще одну проказницу-невидимку. Вспомнив о них, он почувствовал слабый укол сожаления, грусти. Но потом это чувство прошло. Он специально решил не узнавать имена этих детей, не стал их расспрашивать. Он не хотел ничего выяснять о них. Он понимал, что должен испытывать отвращение, зная о том, что другр собирается с ними сделать. Но ничего не чувствовал. Дети казались ему будто бесплотными, нематериальными, словно через них, как свет, проходило время, будто они могли раствориться в любой момент. Действительно, он слишком долго пробыл в том, другом мире.

Теперь его сильнее тянуло к женщине-другру. Она стала частью его, как и он – ее. По крайней мере, так он это воспринимал. Он чувствовал все ее желания, ее страхи как свои собственные или почти так – будто они были темной стороной его стремлений. Например, он ощущал голод, который она испытывала, глядя на этих двух ребят, чувствуя их таланты. В этом мире она была слаба. Пока что слаба. Она поглотит этих двух детей. Опустошит их. А потом сделает то, к чему так стремится: ослабит защиту глифика в Карндейле, чтобы Джейкоб мог похитить мальчика.

– Ты уверен, что сможешь проникнуть внутрь?

– Я все устроил, – ответил он.

– Этот ребенок – всё, Джейкоб. Ты должен доставить его ко мне. И не должен меня подвести.

Джейкоб встретился с другром взглядом и кивнул.

Его, сияющего мальчика без имени. Ребенка, которого Генри Бергаст украл и теперь держит под замком в Карндейле, чтобы использовать, как Джейкоб опасался, в своих зловещих целях. Он не знал всего, на что способен этот мальчик, но ему было известно достаточно, чтобы он мог понять ужас его предстоящей жизни; и хотя Джейкоб не чувствовал ничего человеческого, в том числе и жалости, но он сопереживал этому малышу. Он держал его в руках, гладил по нежной щечке, ощущал свое с ним родство и даже некое подобие любви и думал: «Ты похож на меня. Мы одинаковы». И он пообещал мальчику, что тот не будет страдать в детстве, как страдал он сам.

Другр же ни о чем этом не догадывался. И потому Джейкоб боялся, что существо узнает о его намерениях, о его предательстве, боялся, что у него ничего не получится, и боялся последствий как для себя самого, так и для сияющего мальчика.

Ведь он вовсе не собирался приносить его этой твари. Он собирался увезти его далеко-далеко, туда, где никто не сможет причинить ему вреда – ни Бергаст, ни другр, ни кто-либо еще.

Небо потемнело. Час приближался. В сумерках другр повернулся к детям, в страхе прижавшимся друг к другу с ужасом в глазах. Они уже устали кричать, их голоса охрипли.

– Ступай, – сказала тварь Джейкобу, отпуская его. – Я буду сдерживать стражей, пока смогу.

Он пошел.

Не было слышно ни криков, ни плача. Но все время, пока Джейкоб поднимался от реки к Карндейлу, к находящемуся там ребенку, в ушах у него стояло жадное чавканье другра.

В большой, хорошо обставленной комнате на верхнем этаже восточного крыла Карндейла с видом на глубокое озеро раздался стук в дверь. Качавшая расположенную у окна колыбель кормилица встала с кресла. Она и сама была еще почти ребенком, если бы не налитые молоком груди, которые она поспешно спрятала под блузку. Спадавшие на лицо черные волосы – до недавних пор предмет зависти всех деревенских девушек – она заправила под чепец. Кормилица знала, что теперь малыш будет спать, пока она не заснет сама, а затем проснется и заплачет, успокоившись только когда она снова примется расхаживать по комнате, укачивая его. Но она все равно любила этого милого малыша, ставшего для нее таким дорогим. Девушка осторожно задернула опоясывавший кроватку балдахин, за которым мирно посапывал ребенок. Ее звали Сьюзен Кроули, и раньше она работала на карндейльской кухне, пока год назад не забеременела от женатого молочника из долины. Она сделала все возможное, чтобы на французский манер избавиться от ребенка, но ничего не помогло, и беременность продлилась до конца. А когда Сьюзен родила, то полюбила свою крошечную дочурку, которую (видимо, в качестве своеобразного наказания) сразу забрал Господь. Теперь эта маленькая девочка, девять месяцев назад скончавшаяся от лихорадки, спала вечным сном на церковном дворе в Абердине, а Сьюзен все еще каждую ночь плакала от боли, хотя прошло уже почти семь месяцев с тех пор, как ее взяли на место кормилицы для мальчика-подкидыша.

Мальчика, непохожего на других детей.

Мальчика, сиявшего странным голубым светом. Сьюзен не знала причин этого сияния, не догадывалась о его значении. В том, что она видела, не было никакого вреда, никакой опасности. Только красота. Но она заметила, как смотрит на ребенка Генри Бергаст: со смесью страха и очарования, – и понимала, что этот мальчик особенный.

Тихий стук в дверь повторился.

Это был доктор. Он стоял в коридоре, и настенные светильники отбрасывали на его грубое лицо причудливые тени. Долгое время он смотрел только на Сьюзен. Этот человек ей не нравился, никогда не нравился. Дело было не только в его серых глазах, в которых отражались отблески камина, не в том, как жутко они следили за каждым ее движением. Дело было в чем-то едва различимом, неуловимом, будто аромат – аромат темной подозрительности. Она посторонилась, он вошел, протянув ей шляпу.

Она взяла ее и продолжила стоять чуть в стороне от двери.

– Значит, он спит, – сказал Бергаст, поглаживая белую бороду и бакенбарды.

– Да, сэр, – ответила Сьюзен, приседая.

Он прошел дальше мимо нее – высокий, могучий, в безупречном костюме, со старомодными усами и длинными волосами до плеч, чем-то похожий на ее дедушку и его товарищей, которых она иногда видела малышкой. Сьюзен понимала, что он очень стар, гораздо старше, чем кажется на первый взгляд, хотя и не знала его точного возраста. У этого ученого, доктора, были темные секреты и неестественные способности, как и у всех обитателей Карндейла. Невозможно было жить в институте, не замечая, что в его стенах творится нечто противоестественное.

Откуда именно взялся ребенок, Бергаст не говорил. Но до Сьюзен доходили слухи, обрывки разговоров, и она поняла, что это как-то связано с повелителем пыли по имени Марбер, о котором старались не распространяться и который пугал даже старых талантов. Других младенцев в Карндейле никогда не было; самому младшему мальчику здесь было девять лет, и он уже давно умел самостоятельно о себе позаботиться, даже сам менял постельное белье.

Доктор Бергаст медленно отодвинул занавеску и встал над кроваткой. Он дал мальчику такое же имя, как у него самого, – Генри, – но никогда не называл его им, как и Сьюзен, которая считала, что это имя для сурового и самолюбивого человека ему не подходит. Оно казалось ей больше похожим на своеобразную печать на документе о собственничестве, чем на имя живого человека.