*
Приехал в Карачарово.
Погода хорошая, солнце, кругом снега. В избушке тепло, но как-то особенно печально: еще острей смертельная тоска.
Ночи почти не сплю. Сколько раз был «на самом краю».
Все вокруг русское, грустное, непоправимое. Хороши зимние звезды, чист и бел снег.
Но это то, где теперь Аринушка и Аленушка. Только там покой и звездный свет.
*
Вчера солнышко и ночью звезды. А сегодня — сретенье — заметелило. Начался русский февраль — вьюжный, злой месяц. «Сколько февраль ни злися, а март ни дуйся — быть весне».
Самое тяжкое в том, что не мог, не умел дать людям того, что мог и был обязан дать. Это основной долг художника. Чувствую себя как бы растратчиком своего сердца.
*
Художник — даже с малым, но истинным талантом — не может жить только для себя. Сердце его принадлежит людям. В этом его счастье и оправдание. Даже если согрешит, собьется с пути художник — нужно ему великодушно простить. Разве не чудо: биение моего сердца слышат тысячи людей! Самый страшный, смертельный грех для художника, его окончательное падение — ложь.
*
Как разнообразно в русском языке понятие слов жалость, любовь! Желанный и любимый, жалкий, желать и жалеть. Народное слово жалеть очень мало связано с французским и церковным понятием книжного слова любовь. Народ никогда не произносил этого книжного слова. Мать и невеста о своем ребенке, о суженом говорили жаланный. И никогда не было у народа презрительного господского понятия жалкий, то есть презренный, нищий, несчастный, ни на что не способный. В народе не могли сказать жалкое положение, жалкий человек. Если жалкий, значит достоин жалости, то есть сострадания.
В словаре Добровольского слово жалость объяснено так: «Жалость — любовь, сожаление, грусть. Жалеть — любить: «Всякая матка ребеночка своего жалеет». Жалкий — ласкательное слово. «Ах, спасибо тебе, жалкий ты мой!» «Жалкий ты мой, покажи мне дорогу!» «Заходи ко мне, жалкая моя!» «Разве мы тебе не родны, не жалки!» Жалкий — внушающий к себе любовь, возбуждающий к себе сожаление. «Кто тебе жалчей? Ты жонка, ты матка!»
Так понимал слово жалость, жалкий сам народ. Вершина любви — в материнской жалости к беспомощному ребенку на ее руках. В этом смысле почитали богоматерь...
*
Добродетели так похожи, а грехи наши бесконечно разнообразны. Не по добродетелям, а по грехам различаются люди.
Что же — любить одних добродетельных? Грешники ближе, милее, их жалеем. В этом суть любви.
*
Только несколько раз в жизни, еще в молодости, приходило ощущение полного счастья. Счастья, пожалуй, чисто языческого. Хотелось петь, плакать, целовать землю. И так же быстро уходило это недолгое счастье. Оставалась прежняя боль, предчувствие неминучей беды, лютого горя и непоправимых утрат.
Как оправдались эти предчувствия, посещавшие меня еще в детстве! (Гибель Аринушки, Аленушки, Лидочки.)
*
В сущности, вся великая русская литература — вопль и стон (как и русские
народные песни, мрачные русские сказки). Печальны судьбы русских писателей.
Самый «светлый», самый «веселый» был Пушкин. Но, боже, какие горькие слова срывались у него о России! А как несказанно трагична судьба Пушкина, его смерть!
А Гоголь, Достоевский, «жизнелюбец и язычник» Толстой (стоит вспомнить его бегство, астаповскую смерть), Гаршин, Чехов и многие, многие. И самые последние: Бунин, Куприн и другие, их нерадостная судьба.
*
Талант есть то самое, что «под одну гребенку» не ложится, всегда «вихры торчат». Если срезать все «вихры», все гладко подстрижено — плоскость единообразия.
*
Как хорошо, как верно у Гоголя: таланты родятся, точно искры в дыму костра, — вспыхивают и погасают, вспыхивают и погасают...
Откуда же возникают, как родятся на земле истинные таланты?
Как алмазы, редки они среди нас.
*
Всю ночь почти под самым окном поет соловей. Такая сила, такая вечная радость в пении невзрачной крошечной птички! Зачем, для кого поет? И тысячу лет назад пели над этой рекой соловьи, и две тысячи, и двести тысяч лет, когда не было еще на земле человека. Вот чему дивиться, чему кланяться!
На рассвете вступает хор птиц, и у каждой своя песенка — от самой коротенькой до долгой соловьиной песни.
*
Боже, как печальна иной час наша природа! Как грустны, безнадежны наши прославленные «неохватные» пространства, российский воспетый простор, так трагично отделивший человека от человека...
А как хороши все же редкие ясные дни, милы нежные осинки, чудесный узор их ветвей, которым любуюсь из моего окна!
*
Тосковать о прошлом? Но разве тоскуют о городовых или становом приставе, о Ноздреве или Коробочке, о Чичикове или Хлестакове? Губернаторов, исправников, околоточных мы презирали. И к пузатому купцу Акулину, к земским начальникам не чувствовали мы никакого почтения.
*
Лев Толстой был барин, граф, «подделывался» под мужика (самый плохой, фальшивый репинский портрет Толстого: босиком, за сохою, ветер бороду относит). Дворянское умиление мужиком, скорбь раскаяния. А все же гениальная чистая правда! Один Толстой умел заставить читателя плакать. Плакали мы и над Петей Ростовым, и над «графинюшкой» Наташей, и над Алешей-Горшком. А вот над Алексеем Карамазовым и Сонечкой Мармеладовой плакать почему-то не хочется.
*
Тема самоубийства у Толстого: Поликушка, Позднышев, Анна Каренина. Все — чистые, правдивые и праведные люди.
А вот у Достоевского его «самоубивцы» — или сладострастники, или безбожники, или негодяи: Свидригайлов, Ставрогин, Смердяков...
И в этом у них такое несходство!
*
Подмешать в русскую кровь капельку чуждой знойной крови — какой засверкает свет! Таков Пушкин. И не от этой ли «подмеси» крови наша необыкновенная талантливость, а быть может, необыкновенное наше беспутство?
*
Читал выдержки из дневника Пришвина. Игра словами и мыслями. Лукавое и недоброе. Отталкивающее самообожание. Точно всю жизнь в зеркальце на себя смотрелся.
Пришвин родом из елецких прасолов, в облике было что-то цыганское. Земляк Бунина, который, говорят, его не любил.
*