О чём это я? Какие трамвайные рельсы? Зачем это? Память макает в прошлое, тянет, словно резиновая лента, назад, в забытые чувства и мысли. Но я-то в настоящем? Какая-то безумная свистопляска с этим временем – даже на память толком нельзя положиться. Она словно обретает свой голос и эмоции – чего-то боится, от чего-то предостерегает. Скрипит, как ворчливая старуха. Вот и скрип помянул. Вот ведь…

Передо мной здание гимназии, череда взрослых и детей, счастливые манекенные лица.

– Твою мать!

Крик вырвался у меня так искренне и был таким звонким, что я невольно рассмеялся. Хотя ничего смешного не было.

Счастливым лицом манекена улыбался в беззаботное небо мой товарищ Рифкат. Его живот крепко обнимала смешная девчонка с косичками.

– Ты выпал, – сказал я ошеломлённо.

– И ты счастлив, – я подошёл ближе. – Что-то тут не то. Слышишь? Не то!

Рифкат молчал. Ему было не до моих терзаний – черты отражали лишь безмятежное блаженство.

Сознание поплыло – память выбрасывала какие-то плохо связанные фрагменты воспоминаний. Краем уха я услышал глухой звук падения монтировки. Не я плыву, – вяло подумалось мне, а мир плывёт. И скрежещет. Скрип! Или скрипит у меня в голове? Или я и есть скрип? Скрип человека, мучительно переосмысляющего себя самого. Чем это закончится?

– Сыночек! Сыночек!

Звуки доносились словно со дна глубокого колодца.

– Чего ты плачешь, мама? – хотел я спросить, но решил, что не стоит. Радостно она плакала.

А потом были какие-то белые халаты. Невнятные разговоры. Из них я понял только одно: он передумал умирать, поэтому и выкарабкался. Он – это, видимо, я.

Нужно навестить Рифката. Обязательно.

Воздух над Ареной был пропитан страхом и нетерпением, но всё равно это место оставалось, прежде всего, местом надежды. Надежда угадывалась и в немом движении губ, невольно повторяющих зазубренное заклинание, и в тихом шорохе сжимаемого рукой оберега. Это стало традицией. Ритуалом. Молитвой. Воззванием к Светлейшему… Но правда была в том, что никто их не услышит и уж тем более не поможет.

Знали ли это несколько десятков учеников, толпящихся здесь спозаранку? Вряд ли. Я окинул взглядом кучку юнцов, с ответным интересом разглядывавших нового конкурента, и занял очередь.

Арена. Помню, каким воодушевлённым дураком я шёл на неё в первый раз: тогда я вылетел с Турнира, даже не успев понять, что участвовал в нём. Во второй раз я казался самому себе опытным, заматеревшим участником, но всё закончилось не менее печально. В третий я свысока поглядывал на зелёных новичков, презрительно посмеиваясь про себя: я-то знал, кто станет Мастером в этот раз – мимо. В четвертый… даже вспоминать не хотелось.

В этом году я участвовал в Турнире седьмой раз – последний для меня.

Я ненавидел это место. Место разбитых надежд.

Рог Распорядителя, похожий на рёв страдающего от насморка слона, дал сигнал к началу регистрации участников Турнира. Огромные, из чёрного металлического кружева ворота медленно распахнулись. Очередь зашевелилась, оживлённо переговариваясь вполголоса.

Я семенил в этом человеческом ручейке, озираясь по сторонам и ни на чём не задерживая взгляд. Я знал это место как свои пять пальцев: слева – высокий зелёный шатёр Распорядителя, справа на круглой и плоской, словно блюдо, площадке из белоснежного марморианского камня – две статуи высотой в пятнадцать человеческих ростов – Грифона и Единорога – символов Турнира, впереди – Арена.

Участники шумной толпою толклись возле входа в шатёр. Время от времени их накрывал грозный окрик Распорядителя, очередь замирала, но через мгновение над ней снова повисал гвалт. Я стоял последним, как раз под копытом вздыбленного марморианского единорога. Я знал, успеют все.

Хотя меня больше занимал вопрос, кто из Мастеров станет моим соперником на этот раз, всё же я из любопытства глазел на волнующийся передо мной человейник, стараясь вычислить счастливчиков, которым сегодня улыбнётся удача. Большинство были едва оперившиеся ученики, которые участвовали в Турнире впервые и которые с треском вылетят из него, если, конечно, они не гении. Но некоторые лица оказались мне знакомы по прежним турнирам. О, эти являли собой воплощение сдержанности, спокойствия и опыта и снисходительно поглядывали на возбуждённую молодёжь. Знакомая история.

Наконец я очутился прямо перед входом в шатёр Распорядителя. Полог шатра был откинут и закреплён. Прямо на входе стоял основательный, совсем не потемневший от времени стол из розовой сосны. Сидевший за ним Распорядитель, в отличие от стола, с каждым годом всё больше отдавал замшелостью. Его тёмно-коричневая одежда с зелёной оторочкой, напяленная для важности в несколько слоёв, усиливала это впечатление.

Сморщенный гриб в остроконечной шляпе игнорировал меня, делая вид, что с головой погружён в свою большую амбарную книгу толщиной с кирпич, в которую он вносил всех прибывших на Турнир и производил какие-то одному ему известные подсчёты. Показать участнику его место – тоже часть ритуала. Я смиренно ждал.

– Имя, клан, звание, возраст, – прогнусавил Распорядитель, посчитавший, что я в полной мере осознал свою ничтожность.

Я с трудом назвался. Шляпа Распорядителя затряслась в такт записывавшей руке.

– Поставь подпись напротив своего имени и подтверди кровью, – старый пень ловким движением развернул книгу ко мне.

В длинной таблице с именами, значками, цифрами и аббревиатурами моя строка была последней. И всё же я проверил имя, а затем провёл пальцем вдоль строки до нужного окошечка для подписи.

«УМ, – машинально прочитал я про себя записанное в строке, – 22».

Ученик Мастера, 22 года. Я был самым «старым» участником на сегодняшнем Турнире. Печально.

Я поставил закорючку напротив своего имени, проколол палец специально лежавшей рядом с книгой серебряной иглой и оставил густой кровавый отпечаток поверх своей подписи, а затем отошёл в сторону, ожидая общего инструктажа, который, само собой, я уже знал наизусть.

Распорядитель долго и нудно объяснял правила. Некоторые слова менялись, но смысл был всё тем же: либо ты, либо тебя. Чтобы стать Мастером, нужно одолеть Мастера. Я зевнул.

– А теперь встаньте в одну шеренгу, чтобы я вас пересчитал и сверился со списком, – после этой фразы старого пня, мнившего себя вершителем судеб, уже имело смысл напрячься.

Снова суета, сдержанные смешки, топот ног, толкание – шалят нервишки-то!

Я был последним зарегистрировавшимся участником Турнира, поэтому все стали строиться от меня, приняв мою скромную великовозрастную персону за своеобразную точку отсчёта. За голову той самой рыбы.

– Раз «УМ», – указал на меня своим костлявым пальцем старый формалист, начиная свой окончательный подсчёт. – Два «УМ», три «УМ», – Распорядитель двигался вдоль шеренги, монотонно бубня вслух, наверное, чтобы не уснуть во время счёта.

Закончив считать, он что-то пометил в своём гроссбухе, затем скомандовал следовать за ним, и мы двинулись к Арене по вымощенной всё тем же марморианским камнем дорожке.

Это было молчаливое шествие. Наконец-то эти бедолаги поняли, что им придётся умереть сегодня, и не единожды. Я усмехнулся.

Но всё же при виде Арены толпа юнцов не смогла сдержать возглас восхищения. О, да! Арена была прекрасна! Чудесный, не сравнимый ни с чем кусок живой, дышащей земли!

Легенда гласила, что однажды Светлейший, устав от трудов, прилёг отдохнуть здесь и надолго уснул. Его Животворящий Дух проник в землю, наделив её невероятными магическими свойствами – оживлять неживое.

По легенде, очертания Арены повторяли очертания тела спящего Светлейшего – когда он бродил по земле, он обретал тело. На деле это был довольно значительный участок земли неровной овальной формы.

На мой взгляд, вся эта легенда была шита белыми кармитными нитками, «прочность» которых стала притчей во языцех, но чудодейственность Арены была фактом, против которого никто не мог возразить.