А вот другая история, более поздняя, была иной: никто уже моей независимости не мог сокрушить никаким поведением, поэтому о ней, ведь считаются обычно минимум две, нужно говорить в ином тоне. Может быть, потому, что началась она в результате этакого легкого развлечения, ребяческого флирта на несколько недель, когда я могла, все уладив внутри себя, выйти кому-то навстречу, но была уже иной, так как все время меня согревала радость, что я ничья, и так это уже и останется. Это был основной аргумент, я не хотела его лишаться в обретенном равновесии, никогда до этого не дошло, и, видимо, это все и решило.
Поэтому в том, что случилось потом, необходимо видеть уже иную атмосферу, присущую тому приключению. Не врать, не попадать в ловушки уже иной, но столь же обманчивой перспективы, хотя тут будет труднее, потому что все куда ближе. Только не преуменьшать и не преувеличивать, я же знаю, что иными были все пропорции, приведенные к общему знаменателю, это надо признать. И вновь я не хочу представлять все происходившее в истинной последовательности, потому что в ней уже содержится оценка событий, а кто может разрешить взаимные прегрешения? Да и отталкивает меня такое злоупотребление, отталкивают и подробности, которых всегда много накапливается в уделенных друг другу годах.
И вновь какие-то картины. Немного центробежных состояний, потому что не могу я перечеркнуть этот отрезок, ведь и он привел к тому, что вызвало мою окончательную перемену, а она обычно определяет по виду настоящее время. Возможно, в постоянном изменении, но я об этом не знаю, так как знаю, чего хочу сейчас, чем я из-за этих людей, по причинам от них независящим, стала, знаю, когда пишу сейчас то, что кто-нибудь потом будет читать на сон грядущий, и уж никак не к вящему его назиданию, вот уж чего никогда не бывает.
Картинки? Ох, первая была сущая олеография, но ведь и безвкусица может растрогать, придать некую высшую ценность, если соответственно подготовить восприятие! А так немного надо, чтобы она стала нашей правдой! Мы знаем об этом, знаем именно сейчас, когда стираются границы во всех искусствах, в том числе и в искусстве жизни. Видимо, любое начало, любые предварительные конфигурации в притяжении двоих непременно должны отдавать дешевкой, тут уж существует некий ритуал, настолько действенный и успешный, что в это время не думают о нем презрительно. Отсюда слова, отсюда жесты и уже тяготение к контакту, хотя бы условному, так что пейзаж, лучше, если вечерний, хорошо, если немножко экзотический, так как он выводит из рамок осторожной повседневности, а чем дальше от нее, тем мы чувствительнее к фактору неудовлетворенности, тем податливее на ферменты соблазнов, бродящие в чем-то новеньком. Кто из нас этого не знает? Кто не украсил подобную ситуацию этикеткой высокой ценности, чтобы после признать, как легко он позволил обмануть себя этой упаковкой, которая бросается в глаза и обезоруживает критичность, в то время как мы нетерпеливо рвемся обладать.
Так что я неспособна сейчас давать прилизанные описания тех вечеров, этого моря в небе и луны в море, это опять будет открытка из киоска. Всех нас преследуют, как оглянешься, эти видики в духе поп-арта, и в моей коллекции есть парочка, сейчас не место воспроизводить их, проза все труднее этому поддается, у нас все больше проявляется аллергия к готовой потечь по бумаге «красивости» без стилизации. Разве что в поэзии, не в той, что торжественно-напыщенная, а в мудрой, благодаря впечатлительности и таланту, можно найти признак этой красоты, стертой жизнью, постоянным служением всяческим процессам, от описания до сентиментальных воздыханий, до замазывания пустоты и недостаточной находчивости.
Тогда тоже все было как положено, соответствующая панорама и предрасположенность к чувствительности, ах, как было приятно, что я для кого-то средоточие всего, что вот уже безрассудные слова, и уже агрессивные действия, и не нужно это как-то оценивать, потому что все происходит на другой орбите, уже в состоянии невесомости, — и так я парю к кому-то, ах, как приятно закрывать глаза, чтобы потом открыть их, парить, выглядеть звездой с того места, где я была до этого, быть светлой точкой для кого-то, так что сверкать, лучиться, шуршать платьем, возносить руки, серебряные от мерцания, подставлять губы черноте ночи. Как приятно множить схемы, когда ты вновь женщина! Как приятно делать вид, что уступаешь, иметь свой особый признак в этом наплыве напряжения, когда отбрасываешь свою скорлупку и тело твое уже нагое, но ничто ему не грозит в этой готовности отдаться чему-то почти неведомому.
И вот начался бал, и танцевала я на берегу, гудящем от плещущих волн, танцевала от берега до лабиринтов музыки, танцевала под солнцем и во тьме, дни и ночи подряд — так теперь это вспоминается. И признаюсь, не все кончилось после танца, после этой игры, после смешной конспирации и прогулок по крыше, так как из окна этой мансарды, из окна в крыше, на меня сваливался парень, обо всем на свете забывший и невменяемый, потому что я и сама была невменяемая.
Я испытывала полную невесомость, не о чем было думать в пируэтах дней над землей, я перестала чувствовать ее под собой, и поэтому, наверное, парение не кончилось, как должно бы, вместе с концом южного отпуска. Теперь я не могу быть там, но тогда, видимо, я на какое-то время забыла, кем я уже была, может быть, и нет в этом греха перед собой, потому что я иногда снимаю стражу, чтобы перестала она надзирать за моей особностью.
Только потом, после кроссворда со всяческими дополнениями, который я уже разгадала, пришлось сосредоточиться, чтобы не распылять внимание на все стороны света. И вот тогда я, нелогично, выбрала выздоровление, хотя уже избыла прежнюю болезнь и могла, радостно, вновь схватить сердечный недуг. Тогда я закрылась, чтобы остаться одной среди мною ограниченной кубатуры — безопасного убежища для моей затерянности. Но именно в ней необходимо было найти себя, чтобы спустя месяцы, в надежном, именно так рисуемом себе будущем, найти кого-то для себя.
Было несколько хороших минут, может, они стоят того, чтобы не исчезли. Например, тот день, когда, не зная, что с нами будет, я встретила его на другом берегу, уже другого моря. И так мы шли, легко ступая по камням и песку, я грела ноги, вновь согревала тело, во мне расслабились все узлы от этого нового пейзажа. И я подумала, что его присутствие может быть только покоем, так что оно не нарушит моей цельности.
И никогда не нарушило, и в этом была моя ошибка, наша ошибка, о которой я не жалею. Да, мы были вместе, сначала в пределах многочасовых прогулок, потом наедине, но я всегда была сама по себе. А этого не вынесет никто, если он из отдыхающего паренька преображается в мужчину, с извечным инстинктом — уж если у тебя женщина, то ты должен завладеть ею целиком. А при виде слишком высокой преграды начинает чувствовать бессилие, не перед этим сооружением, которое можно бы и преодолеть, а перед женщиной, которая за ним укрылась, хотя она на расстоянии вытянутой руки.
Я полагала, что хорошо скрыла тайну проникновения, не отдергивала руки, не отдергивала себя, решив в своей повседневной жизни стирать по возможности следы пережитого, потому что возникли очертания иной психической экспансии, я сознавала это, потому что теперь я должна была кому-то помогать, не ожидая поддержки. И много, очень много зависело от моего рассудка, чтобы он соответствовал той доброй воле, оговоренной нами как необходимое условие отношений, чего я скрупулезно придерживалась, так как это давало равные шансы. Скрупулезно и опрометчиво, так как это предрасполагало к лени, взваливало на партнера все усилия по преодолению баррикады, а я, по сути дела, не хотела ее разрушать. Она была моим вкладом в защиту, а может быть, я ожидала благодаря своей биологической особенности, что это он своим напором ударит в нее как следует, так, вероятно, думает любая женщина, находясь в состоянии шизофрении между обособленностью и слиянностью.
Но когда наступил решающий для двоих момент — всегда ведь бывает такой период чреватых последствиями решений, — этот человек не смог меня разбить, разломать пополам, а потом вынести из-за преграды и поставить рядом с собой на уравненной земле, потому что был для этого слишком слаб. Он сам сказал, что не справится со мной, не одолеет, так и сказал. Но это произошло позднее, после каких-то еще кропотливых попыток, когда я еще колебалась, как бы это, оставаясь цельной, все же разделиться, когда решалась на соучастие. Были еще встречи после отдалений, еще одна хорошая минута: ночной, закругленный пейзаж с деревьями заключил нас, точно башня, уходящая в небеса, а мы в ней, пытаемся забыться, жаждем найти сушу, и эта игра в оттягивание, чтобы не удовлетвориться сразу в этом сдвоенном одиночестве, чтобы продолжалось и нарастало это желание по требованию физиологии; припав друг к другу, вновь заговорщики телесного желания, мы могли уверовать, что упадаем в иные широты, далеко позади себя, уже немного утомленные, но вот вновь двигаемся с места, еще переполненные этим танцевальным ритмом и тем, что заключено где-то в нашей топографии.
