— Баки были полупустыми? Разве ваш самолёт при падении не взорвался?

— Падение самолёта никак не входило в наши планы, — сказал Меллори. — Мы предполагали приземлиться, но неожиданно кончилось горючее. В самый неподходящий момент, как я теперь понимаю.

Нойфельд задумчиво произнёс:

— Каждый раз, когда партизаны разводят костры, мы следуем их примеру. В данном случае мы знали, что вы или кто-нибудь другой обязательно прилетит. Горючее кончилось, говорите? — Он опять коротко поговорил по телефону и повернулся к Меллори. — Звучит правдоподобно. Остаётся только объяснить смерть подчинённого капитана Дрошного.

— Здесь я должен извиниться. Это была нелепая ошибка. Но вы должны нас понять. Меньше всего нам хотелось попасть к вам. Мы слышали, что бывает с английскими парашютистами, попавшими к немцам.

Нойфельд загнул ещё один палец.

— На войне как на войне. Продолжайте.

— Мы собирались приземлиться в расположении партизан, перейти линию фронта и сдаться. Когда Дрошный приказал своим людям взять нас на мушку, мы решили, что партизаны нас раскрыли, что их предупредили об угоне самолёта. В таком случае у нас просто не было выбора.

— Подождите на улице. Мы с капитаном Дрошным сейчас выйдем.

Меллори вышел. Андреа, Миллер и трое сержантов терпеливо ждали, сидя на рюкзаках. Откуда-то продолжала доноситься музыка. На мгновение Меллори повернул голову и прислушался, затем направился к остальным. Миллер деликатно вытер губы салфеткой и вопросительно взглянул на Меллори.

— Мило поболтали?

— Навесил ему лапшу на уши. То, о чём мы говорили в самолёте. — Он взглянул на сержантов. — Кто-нибудь говорит по-немецки?

Все дружно отрицательно покачали головами.

— Прекрасно. Советую забыть также и английский. Если вас спросят, вы ничего не знаете.

— Даже если меня и спросят, — язвительно заметил Рейнольдс, — я всё равно ничего не знаю.

— Тем лучше, — одобрительно заметил Меллори. — Значит, вы никому ничего и не расскажете, верно?

Он замолчал и повернулся. Дрошный и Нойфельд показались в дверях барака. Нойфельд подошёл ближе и сказал:

— Не желаете немного выпить и подкрепиться, пока мы ждем подтверждения вашей информации? — Как только что Меллори до этого, он повернулся и прислушался к доносящемуся издалека пению. — Но прежде я хочу познакомить вас с нашим менестрелем.

— Мы готовы обойтись выпивкой и закуской, — заметил Андреа.

— Вы сейчас поймёте, что были не правы. Пойдёмте.

Столовая, если её можно было так назвать, находилась метрах в сорока. Нойфельд распахнул дверь наспех сколоченной времянки, и они оказались в длинной, неуютной комнате. Два деревянных стола на козлах и четыре скамьи стояли на земляном полу. В дальнем конце комнаты горел очаг. Ближе к печке, за дальним концом стола, расположились трое мужчин. Судя по шинелям с поднятыми воротниками и висящим на ремнях винтовкам, — недавно сменившиеся часовые. Они пили кофе и слушали тихое пение человека, сидящего на полу у огня.

На плечи певца была накинута видавшая виды куртка, залатанные брюки заправлены в драные сапоги. Его лицо невозможно было разглядеть под копной густых чёрных волос и тёмными очками в металлической оправе.

Рядом с ним сидела девушка. Она дремала, положив голову ему на плечо. Обтрепанная английская шинель, доходящая ей до пят, прикрывала ноги. Пышные платиновые волосы, небрежно разметавшиеся по плечам, сделали бы честь жительнице Скандинавии, но широкие выдающиеся скулы, густые чёрные брови и длинные ресницы выдавали славянское происхождение.

Нойфельд прошёл в дальний конец комнаты и остановился у печки. Он наклонился к певцу и тронул его за плечо:

— Я хочу тебя кое с кем познакомить, Петар.

Петар опустил гитару, поднял голову и тронул девушку за рукав. Она тотчас встрепенулась и широко раскрыла глаза. Её взгляд напоминал взгляд попавшего в капкан зверя. Она быстро оглянулась и вскочила на ноги. Потом наклонилась и помогла встать гитаристу. По тому, как неуверенно он схватился за руку девушки, стало ясно, что он слепой.

— Это Мария, — сказал Нойфельд. — Мария, познакомься с капитаном Меллори.

— Капитан Меллори, — медленно повторила она тихим и немного хриплым голосом. Её английское произношение было практически безупречным. — Вы англичанин, капитан Меллори?

Меллори решил, что сейчас не время и не место рассказывать о своём новозеландском происхождении. Он улыбнулся:

— В некотором роде.

Мария улыбнулась в ответ.

— Всегда мечтала встретить англичанина. — Она подошла к Меллори вплотную, отвела в сторону протянутую руку и со всего размаху влепила ему звонкую пощечину.

— Мария! — вмешался Нойфельд. — Он на нашей стороне.

— Значит, он не только англичанин, но ещё и предатель! — Она снова размахнулась, но тут её рука оказалась в тисках пальцев Андреа. Она отчаянно вырывалась, пока не убедилась в бесплодности своих попыток. Глаза её горели от ярости. Андреа поднял свободную руку и ностальгически потёр левую щеку.

— Боже мой, она напомнила мне мою Марию! — с восхищением произнёс Андреа, потом повернулся к Меллори: — Эти югославы скоры на руку.

Меллори, поглаживая пострадавшую щеку, обратился к Нойфельду:

— Вероятно, Петар, или как там его, мог бы…

— Нет, — перебил его Нойфельд. — Об этом позже, а сейчас надо подкрепиться. — Он подошёл к столу и жестом пригласил остальных садиться. — Простите. Виноват. Это можно было предвидеть.

— Она случайно… хм… не того? — деликатно осведомился Миллер.

— Вы считаете, что она слишком вспыльчива?

— Мне кажется, общение с ней небезопасно.

— Эта девушка окончила факультет иностранных языков белградского университета. С отличием, между прочим. Потом вернулась домой в боснийские горы и нашла изуродованные трупы родителей и двух младших братьев. С тех пор она немного не в себе, как видите.

Меллори повернулся и опять взглянул на девушку. Она, в свою очередь, не спускала с него глаз, и взгляд её был откровенно враждебным. Он снова повернулся к Нойфельду.

— Кто это сделал? Я имею в виду её семью.

— Партизаны, — с яростью выпалил Дрошный. — Партизаны, будь они трижды прокляты! Родители Марии были чётниками.

— А причём здесь певец?

— Это её старший брат. — Нойфельд покачал головой. — Слепой от рождения. Без неё ни шагу. Она — его глаза, его жизнь.

Они сидели молча, пока не принесли еду и вино. Если верно говорят, что армия сильна набитым брюхом, то эта армия далеко не уйдёт, отметил про себя Меллори. Он слышал, что положение с продовольствием у партизан отчаянное, но, судя по всему, немцам и чётникам было немногим лучше. Без энтузиазма он зачерпнул ложкой — вилка в данном случае была бесполезна — немного сероватой кашицы неопределенного происхождения, где одиноко плавали жалкие кусочки вареного мяса, и с завистью посмотрел на Андреа, перед которым стояла уже пустая тарелка. Миллер, не глядя в тарелку, деликатно потягивал из стакана красное вино. Трое сержантов на еду и не посмотрели. Они никак не могли оторвать глаз от девушки. Нойфельд, глядя на них, снисходительно улыбнулся.

— Я согласен с вами, джентльмены, эта девушка очень красива. Только Богу известно, как она ещё похорошеет, если её отмыть, но она не для вас. И не для кого. Она уже повенчана. — Он оглядел обращенные к нему лица и покачал головой. — Не с мужчиной, а с мечтой. С мечтой о возмездии партизанам.

— Очаровательно, — прошептал Миллер. Остальные промолчали, да и что тут было говорить. Они ели молча, под аккомпанемент заунывного пения. Голос звучал мелодично, но гитара, казалось, была совсем расстроена. Андреа отодвинул от себя пустую тарелку и обратился к Нойфельду.

— О чём он поет?

— Это старинный боснийский романс, как мне сказали. Очень грустная песня. Она существует и в английском варианте. — Он на мгновенье задумался. — Вспомнил. Называется «Моя одинокая любовь».

— Попросите его сменить пластинку, — пробурчал Андреа. Нойфельд удивлённо посмотрел на него, но ничего не ответил. Подошедший немецкий сержант что-то прошептал ему на ухо. Он удовлетворённо кивнул.