— Освобождай арестованных!

— Открывай холодную!

— Вали, ребята, все к чертовой матери!

На крыльцо вышел пристав.

— Арестованные будут освобождены! — сказал он дрожащим голосом. — Разойдитесь!

— Не разойдемся! Давай наших товарищей!

Через несколько минут во двор вышли арестованные.

Радостные возгласы раздались в толпе. Кто-то запел:

«Отречемся от старого мира...»

Последующее промелькнуло, как во сне. Двенадцатого июня уполномоченные от заводов собрались на даче «Отрада», вел собрание Ветров, работа близилась к концу, когда нагрянула полиция.

Утром весть об аресте Ветрова и уполномоченных разнеслась по городу. Пересыпские рабочие послали делегацию к градоначальнику Нейгардту. Загудели гудки. Рабочие останавливали машины и потянулись к заводу Гена. Стало известно, что градоначальник не принял делегацию. Одновременно кто-то принес весть, что с острова Тендра пришел в порт миноносец «267». Петр отрядил рабочих в порт. Членам комитета поручалось передать матросам литературу и узнать их настроение.

Петра подсадили. Он стал кому-то на плечи и, обняв одной рукой телеграфный столб, закричал:

— Товарищи рабочие! Арестован Ветров! Арестованы уполномоченные от заводов. В ответ мы объявляем всеобщую забастовку! Нас поддержат моряки!

Петр не успел окончить призыва, как раздался сухой револьверный выстрел: пуля оцарапала руку. Он оглянулся: к заводу скакали конные городовые. Полетели камни, рабочие стреляли из револьверов и охотничьих ружей. Городовые опешили, но в следующий момент открыли бешеный огонь. Петр с десятком рабочих повалил вагон конки. В одну минуту рабочие разобрали ломиками мостовую, спилили несколько телеграфных столбов. Через улицу провисла проволока. Сдвинули лавочные рундуки и лотки, перетащили полосатую будку полицейского.

Когда о расстреле рабочих узнали на Пересыпи, толпа направилась к электростанции. Наряд полиции встретили выстрелами и камнями. Толпу несколько раз разгоняли. Так продолжалось до поздней ночи. Утром рабочие с Пересыпи пошли останавливать заводы, часть пересыпских пошла на Слободку, на Молдаванку и в центр города. Толпа росла, рабочие опрокидывали вагоны конной железной дороги, сваливали столбы, выворачивали камни. На Канатной, Ришельевской, Прохоровской, Дальницкой, Госпитальной возникали и рушились баррикады. Рабочие отошли на Александровский проспект и стали сбивать замки с магазинов оружия. Короткие револьверные выстрелы заглушались винтовочным огнем.

На мостовой и в подворотнях лежали истоптанные лошадьми трупы. Двери домов, выходившие на улицу, были наглухо забаррикадированы. Раненых затаскивали во дворы и перевязывали чем попало: бинтами, рубахами, носовыми платками.

Часов в десять вечера четырнадцатого июня в одесский порт вошел под красным флагом и бросил якорь броненосец «Князь Потемкин-Таврический».

Лазарька пробыл дома не больше часа и снова выбежал на улицу. Дома были наглухо забиты или закрыты, лежали опрокинутые вагоны, на углах улиц виднелись остатки баррикад; разъезжали конные наряды полиции и казаки.

Он беспрепятственно дошел до вокзала. На площади и перед вокзалом стояли войска. В собственных фаэтонах подъезжали господа. Но вокзал не мог вместить прибывающих, не могли вместить и поезда, и элегантные пассажиры забирались в товарные вагоны. Беглецы суетились, кричали, совали носильщикам и кондукторам толстые кошельки — самое убедительное, что могли предложить в такую минуту. Лишь бы уехать из проклятой Одессы...

Тогда произошла их новая встреча.

Они заметили друг друга одновременно. Миг — и Сережка заслонился чьей-то спиной. Голова человека, за спиной которого прятался Сережка, была забинтована толстым слоем марли; казалось, на плечи человека посадили большой снежный шар.

Лазарька подошел вплотную.

— Прячешься? — спросил, уводя Сережу в сторону.

Реалист смешался.

— Бежишь из Одессы?

— Лазарька... Не спрашивай...

— А что?

— Я живу у дяди... Я несамостоятельный...

— Я тоже несамостоятельный! Но меня никто не увозит... Сейчас революция! Мы должны помочь взрослым.

При слове «революция» Лазарьке показалось, что Сережка вздрогнул.

— Ты это слово уже слышал? Боишься?

— Я ничего не боюсь! Я живу у дяди...

— А если бы ты был самостоятельным?

— Я ушел бы из реального училища...

— Ушел бы из реального училища? Зачем? Куда бы ты ушел?

— Не знаю... Может быть, в музыкальное...

— В музыкальное? И ты говорил об этом отцу?

— Говорил.

— И что он?

— Слушать не хочет...

— Что же он хочет?

— Он хочет, чтобы я стал инженером.

— А ты?

— А я говорю, что не хочу...

— Говоришь — и продолжаешь учиться? И живешь у дяди? Значит, ты делаешь не то, что хочешь, а что хотят другие?

— Я несамостоятельный.

Утром Лазарька побежал в порт, там уже набралось множество народа. Шел митинг. Матросы, рабочие, студенты сменяли друг друга на трибуне — ящиках из-под груза.

Во время митинга в порт прибыло сторожевое судно «Веха». На «Вехе» развевался красный флаг.

Толпа закричала «ура!», рабочие стали подбрасывать фуражки, качать матросов с «Потемкина», качать друг друга. Из рук в руки передавались прокламации потемкинцев. Лазарька схватил листок и, уткнувшись кому-то в бок, прочел воззвание.

«Вот оно... Пришло... Расплата...»

— Когда похороны?

— Похороны когда? — спрашивали друг у друга собравшиеся.

— Товарищи! — кричали с трибуны. — Завтра утром мы будем хоронить нашего незабвенного товарища Вакуленчука, убитого царскими палачами. Все на похороны!

Лазарька протиснулся вперед и увидел палатку. Здесь лежал убитый матрос.

Вскоре полиция сняла охрану складов и пакгаузов, портовые босяки кинулись разбивать склады с водкой, ломать запоры пакгаузов, где лежало разное добро.

— Не поддавайся черносотенной провокации! — закричали в толпе.

— Не давайте грабителям пачкать революцию!

Но черный дым вскоре повалил в город, толпа хлынула на пожарище. Ветер был тихий, огонь разгорался медленно, клубы дыма все гуще обнимали портовые строения. Рабочие и моряки с трудом добирались до багров, подвешенных вдоль стен пакгаузов. Гасили в одном месте, пожар вспыхивал в другом.

Вечером войска заняли центр, Николаевский бульвар, Ланжерон, установили пушки. В город прибывали новые эшелоны — с вокзала и в походном порядке. Они занимали улицы, продвигаясь из центра к окраинам. Ночью войска захватили Пересыпь. На улицах горели костры, солдаты варили ужин в походных кухнях, у костров сушили портянки, мокрую от пота верхнюю одежду.

Утром из порта тронулась похоронная процессия. За катафалком шло тысяч пятнадцать народу. Процессия проходила сквозь войска, ораторы произносили речи, призывая солдат повернуть штыки против офицеров и присоединиться к восставшим.

Лазарька шел близ катафалка до самого Второго кладбища.

Во время митинга он сел недалеко от могилы на старую плиту. Несколько минут разглядывал надпись: в буквах рос мох, соединившийся в сплошную зеленую полоску, и прочесть надпись было трудно. Над известковой плитой низко склонялись ветви сирени, было очень хорошо сидеть в тени, вытянув руки и ноги. Кажется, он даже вздремнул, потому что когда огляделся, солнце укрылось за часовню, а возле могилы Вакуленчука оставалось совсем немного матросов. Митинг окончился.

Домой пришел он часов в десять. В эти дни мастерская оставалась на запоре, Александр Иванович не выходил на улицу: он бродил из угла в угол и потирал круглый, выпуклый лоб. Этого жеста Лазарька не замечал за стариком прежде. Вообще в доме изменилось многое.

Лазарька не ставил самовар, не ходил на базар; в кладовке нашлись какие-то запасы — фасоль, картофель. Ели бестолково, куда-то спеша и оглядываясь на дверь.

После возвращения с кладбища Лазарька только было зашел в кладовку, как раздался орудийный выстрел...