— Парню девятнадцать, порывистый такой, горячий. Поставили мы его на самостоятельную работу. Обогнал даже некоторых старых арматурщиков. А раньше работал на стройке железной дороги и на земляных. И там был лучше других. А отец у него из раскулаченных. Смотрит волком. Так вот этот Коровкин на днях останавливает меня, просит принять в комсомол. «Не рано ли? — спрашиваю. — Отец твой... зубами щелкает...» — «Не рано! — говорит. — Я за отца не ответчик. Меня в комсомол примите».
— У нас, на коксохиме, — сказал Шарль Буше, — люди работали при сорокаградусном морозе. И я спрашиваю себя: что движет людьми? Заработок? Слава? Сознание важности дела? Конечно, в каждом отдельном случае можно найти и жажду славы, и желание побольше заработать, и глубокое сознание важности строительства, Но в целом это не то! И я, кажется, начинаю понимать, в чем дело: советский строй создал новые отношения между людьми, новое отношение к труду. Вот, кажется, в чем разгадка.
Потом Шарль Буше подсел к Бунчужному.
— Не помешаю вам?
— Нет.
Шарль Буше говорил о строительстве, о жизни в Советском Союзе, о быте. Потом рассказал о своей работе в Петербурге, о своей семье. Осведомился Буше и о семье профессора.
— В вашей фамилии есть что-то интригующее! — сказал он. — Что-то казацкое, дворянское.
Бунчужный рассмеялся.
— В моей фамилии столько же дворянского, сколько в фамилии Королев — королевского!
— А что ж вы грустите у окна? — обратилась Надя к Абаканову.
Он развел руками.
— Пожалуйте к столу!
Раскрасневшаяся после хозяйственной сутолоки,— это была первая после болезни краска на ее щеках, — Надя вносила и вносила ароматные яства на блюдах; Гребенников нарезывал хлеб.
Первый тост провозгласил хозяин. Николай заговорил о стройке, крепко сколотившей коллектив, о дружбе народов и поколений.
Громче всех крикнула «ура!» Женя. Шарль Буше встал и потянулся с рюмкой к Наде и Николаю. Женя пила с вызовом, озорничала. Шарль, чокнувшись с девушкой, задержал свою руку у пальцев Жени. Она посмотрела ему в лицо и расхохоталась.
Потом пили за жениха и невесту, за предстоящий пуск комбината, за лучших людей строительства, за присутствующих.
— За твою новую жизнь, Надя! — сказал Борис и поднялся. Надя также встала.
— И ты будь счастлив!
Он подошел к Наде и, чокнувшись, поцеловал ее.
— Вот это так! — воскликнул Шарль Буше.
— Тогда и мне ничего больше не остается... — загадочно заявила Женя.
— Будь счастлив, Николай! — Женя притянула к себе голову Николая и поцеловала его в губы. — Первый и последний поцелуй... — сказала она.
Встряхнув золотыми кудряшками, она налила себе вина, выпила, потом схватила гитару и запела:
Кто раз любил,
тот понимает,
и не осудит ни-и-когда...
— А когда к тебе, Борис? — спросила Надя. — Скрываешь? Люди знают...
Бунчужный, вспомнив прошлое, крикнул Николаю и Наде «горько!».
Вообще, раз вечеринка, надо петь и целоваться. Так, по крайней мере, было в его юношеские годы. Профессор тут же припомнил, что после немногих, в сущности, рабочих и студенческих вечеринок он во всю свою остальную жизнь не знал, что такое повеселиться непринужденно, среди своих. Труд... труд... И он затянул:
Gaudeamus igitur,
Guvenes dum sumus!
Бунчужного поддержал один Шарль Буше:
Песня не удалась.
— Другие времена — другие песни! — заметил Шарль Буше.
Тогда молодежь запела «Коминтерн»:
Заводы вставайте! Шеренги смыкайте!
На битву шагайте, шагайте, шагайте!
Этой песни не знали Бунчужный и Шарль Буше.
— Давайте споем что-нибудь такое, что знают все, — предложил Бунчужный.
Сошлись на «Стеньке Разине»... Песня полилась бойко, хотя вначале и не очень стройно. Бунчужный почувствовал, как сжалось горло. «Годы... годы... А давно ли он в косоворотке, подпоясанный шелковым шнуром с кистями, тянул баском, катаясь на лодке?..»
И за борт ее кидает
В набежавшую волну...
После «Стеньки» Женя спела «Средь шумного бала...» Пела она, стоя, правая нога ее была на перекладине кресла, и платье туго обтянуло девичью фигурку.
Но удивил всех Николай Журба. Он поднял рюмку «за поэзию» и принялся читать стихи. Память у него поистине была изумительная.
— Ты, может быть, и стихи пишешь? — спросила Надя. — Я ведь не знала, что ты так любишь поэзию. И вообще... не знаю... Мало знаю тебя... твою жизнь...
Николай подмигнул в сторону Бунчужного.
— А ты разве знаешь, например, что Федор Федорович после металлургии больше всего любит жучков и бабочек?
— Выпьем, друзья мои, за то, что, благодаря мудрости партии, мы, люди, бывшие в прошлом на разных координатах — политических и социальных, теперь вместе и делаем великое народное дело! — предложил Гребенников.
Бунчужный с восторгом посмотрел на начальника строительства, Шарль Буше хлопнул в ладоши.
— Друзья! — воскликнул он. — Пятнадцать лет назад мы не могли бы сидеть за одним столом и говорить, что участвуем в строительстве такого великого дела, как социализм!
— Я тогда ходила под столом... — улыбнулась Женя.
Шарль рассказал несколько эпизодов из сражения на Марне, где он за три дня — с шестого по девятое сентября четырнадцатого года — пережил больше, чем за всю предшествующую жизнь.
— Мы отогнали бошей на пятьдесят километров, но чего нам это стоило! Кстати... — он наклонил голову и показал на тонко сделанный шов. — Двухлетний курс лечения... Трепанация черепа...
Но Женю рассказ не тронул: это ведь не гражданская война! Героизм Шарля был не на пользу революции.
Молодежь попросила Гребенникова рассказать о гражданской войне.
— Пусть вам расскажет товарищ Журба. Мы воевали вместе. Нас и расстреливать вели вместе... Журбу, меня и одного молодого ученого.
Журба отмахнулся.
— Нет, уж ты, Петр, лучше.
— Нагоню тоску! Стоит ли?
— Стоит! — упрашивала молодежь.
Тогда Гребенников рассказал, как их троих повели на расстрел и как кто-то неизвестный спас их от смерти.
От рассказа повеяло такой жестокой правдой, что у большинства мороз прошел по коже.
— Кто же вас спас? Неужели до сих пор не удалось узнать? — спросила Женя.
— Нет, Женечка, ничего не узнали. Кануло в бездну.
После рассказа никому не хотелось говорить. Война продолжалась. Этого никто не забывал, только велась она без пушечных выстрелов, скрытно: в генеральных штабах капиталистических стран, в кабинетах министерств иностранных дел, в замках промышленников.
— Ну, вот, вы и расстроились! — сказал Гребенников. — А не нужно. Для героизма у нас сколько угодно поводов и возможностей. Итак, за наши прошлые и будущие победы!
Когда восстановилось хорошее настроение, Николай еще раз прочел Маяковского, Женя спела романс «Помнишь ли ты это море...», Митя Шахов занялся фокусами: он выжимал из ножа воду, отбивал и снова приставлял себе пальцы, угадывал имена и числа, Волощук недурно протрубил арию Тореадора с помощью пустой бутылки.
— Что же вы сегодня такой? Непохожий на себя? — спросила Женя Абаканова, пересев к нему на диван. Раскрасневшаяся, возбужденная, полная впечатлений, она ждала чего-то необыкновенного от сегодняшнего вечера.
— А разве с тобой, Женя, не бывает подобного?
— Бывает. О, еще как бывает...