Открытое заявление наместницы возымело действие щелчка огнива у бочки с порохом. Гёзы, потеряв последнюю надежду, принялись собирать тайные отряды, готовясь к ожесточенной войне. Стереть с лица земли католическую церковь – стало единственным желанием, гревшим души несчастных. Но  Лига, – которая в основном состояла из кавалеров ордена Золотого Руна, а те по уставу обязывались сохранять верность католичеству, – во главе с принцами Оранскими и графом д'Эгмонтом отвернулась от мятежников, сочтя разумным не только перед лицом испанской власти, но и Иисусом, вторично произнести вассальную клятву испанскому королю. В дни восстания фламандские штатгальтеры сами пытались усмирить иконоборцев. Те сжигали и грабили католические храмы, уничтожали тюрьмы, склоняя к своим ногам происпанские власти городов, а на награбленные средства создавали фонды для помощи нищим.

Восстание было столь разрушительным, что напугало и восставших. Еще мгновение, пали бы обе церкви, а на руинах возреело бы пламя свободы. Но в августе 1567 года отчаявшаяся наместница опустила руки, и в пылающие огнем мятежа Нидерланды въехал, посланный Филиппом, его светлость Фернандо Альварес де Толедо, герцог Альба. Лучший полководец всех времен и народов ворвался словно шторм, словно ураган и накрыл двадцатитысячной закаленной в боях армией все нижние земли от французской границы до океана. Не было никому пощады, костры инквизиции воспылали еще ярче, головы с эшафотов сыпались еще чаще. Осуждены были и те, кто не имел причастности к иконоборцам и противостоял им – граф Эгмонт, адмирал Горн, шевалье де Блуа, и еще несколько десятков дворян. Их обезглавили на площади в Брюсселе, а имуществом пополнили испанский эрарий. Генерал называл этих людей «корнем зла», задумав расправу еще в пути. Но немногие знали истинную причину подобного поворота событий. Привыкший к войне, аскетизму, лишениям герцог, как и Филипп, всегда недолюбливал «тщеславных и напыщенных фламандских петухов» слишком явно гордившихся благоволением покойного императора, своими многочисленными заслугами и принадлежностью к ордену Золотого Руна.

Филипп двояко принял весть о смертях поклявшихся ему в верности фламандских принцах.  На лице короля едва мелькнуло замешательство и удивление, но помолчав немного, он промолвил со свойственным ему смиренномудрием:

– Герцог чрезмерно жесток, тем не менее, верно, Господь решил, что они того заслуживали.

Фламандцы боготворили своих полководцев, возлагая на них большие надежды и чаяния. А королю, который не желал  явить царственный лик народам непокорных провинций, не в выгоду было оставлять в кольце событий опасных любимчиков волнующихся масс.

К счастью, многим, почуявшим неладное, удалось бежать, прежде чем Альба отдал приказ об аресте, в том числе и Вильгельму и Людовику – они удалились в свои владения в Далленбург, где тотчас вместе с двумя другими братьями Генрихом и Иоганном начали приготовления к войне. Мелкими кучками гёзы пряталась в лесах, изредка нападая на испанские отряды, что было ничтожно мало и походило на противостояние комара с медведем.

На том с мятежом было покончено.

Победным маршем Альба прошелся по городам покоренных провинций Испании: Монс, Мехельн, Хертогенбос, Нимверен, Зютфен, Зволле, Кампен, Гарлем, Алкмар, Лейден. Но каждый шаг ему давался все труднее. Провозглашенная алькабала – налог, созданный по образцу испанских податей, – нисколько себя не оправдала. Напротив, ее объявление послужило закрытию последнего, что оставалось деятельного в Нидерландах. Темная лошадка – фламандские негоцианты, которые вопреки всем невзгодам, крупным убыткам и стеснению продолжали держать торговые связи с Англией, Италией и Востоком, и являли собой солидную партию, спонсирующую в меру выгодности обе враждующие стороны, залегли на самое дно. Ожидание приняло окраску бегства. Разом исчезли торговцы, банкиры, закрылись лавки и мастерские, в порты более не заходили чужеземные торговцы. Дошло до того, что сам Альба во всей стране не мог сыскать и пары отрезов полотна на мундиры для войска. Денежные средства иссякали, солдаты, уже достаточно долгое время не получавшие жалования, отказывались воевать, в то время как население завоеванных городов всеми силами сопротивлялось кровавому герцогу, но голодное и изнеможенное склоняло колени.

Часть повстанцев ушла в леса, другая – в море. Альба, занятый войной на суше и расчетом новых налогов, недооценил силы нараставшего в своей мощи партизанского флота, созданного сплетением усилий нидерландских рыбаков, гонимого фламандского дворянства и беглых английских католиков. Флот нашел пристанище под широкой юбкой английской королевы Елизаветы – родоначальницы английского пиратства, поскольку именно она выпустила в море такого небезызвестного морского волка, как капитан Френсис Дрейк.

Флот морских гёзов долго пополнялся английскими волонтерами, французскими гугенотами, немецкими лютеранами и детьми казненных кальвинистов, пока не вырос и, подобно гигантскому осьминогу, не принялся цепкими щупальцами влачить всякое испанское судно на дно, предварительно его выпотрошив.

Герцог, взволнованный опасностью, что неожиданно принялась грозить ему с моря, решил заставить Венценосную Деву путем угроз и под страхом войны изгнать со своих территорий «проклятых пиратов». Выставленные вон из британских портов нидерландские корабли под предводительством адмирала барона де Люме, капитана ван Треслонга и Эвона Ворта не нашли ничего другого, как приступом брать приморские города Нидерландов.

Без особых усилий был взят Бриль, за ним Флиссинген, бесцеремонно обстрелявший корабли, посланные Альбой, и порт Камп-Веере, в который гёзов, вопреки испанской власти, впустило ополчение местных рыбаков. Морские гёзы одержали верх, удачно обосновались на берегах Голландии, Зеландии и Утрехта, и вернули принцу Вильгельму наместничество этих провинций.

Политика кровавого наместника шла к логическому завершению, исчерпав все бесхитростные возможности, и сильно истощила денежные ресурсы. Филиппу пришлось отозвать Альбу в Мадрид, а на его место отправить герцога Луиса де Рекесенса-и-Суиньга – кастильского вельможу, искусного политика и католика с головы до пят, но гораздо более осторожного и не слишком прямодушного, каким был вояка Альба. Рекесенса в Нидерландах встретили две беды: пустая казна и натянутость и неприязнь в отношениях к небольшому количеству нидерландского дворянства, кто еще остался по законам рыцарства, служить государю, которому присягнули.

Обстоятельства, сложившиеся подобным образом к июлю 1574 года, имели отвратительный баланс – в любую секунду могло произойти непоправимое.

И Мадлен, и Гарсиласо в недоумении оглядывались вокруг, им оставалось лишь догадываться, кого следует опасаться, ступая по этим землям. Дорога через Валансьен только подтвердила эти убеждения.

– Поспешим. К заходу солнца мы должны достигнуть стен города, – окликнул цыган задумавшуюся спутницу. Девушка, едва заметно кивнув, пришпорила лошадь и последовала за ним.

К Монсу они подобрались, когда солнце клонилось к верхушкам деревьев. Внезапно послышался глухой конский топот. Шесть всадников вынырнули неизвестно откуда и, перерезав дорогу, пронеслись мимо. Меж лошадьми по земле влачилось привязанное руками к седлам существо в серой холщевой робе, по виду напоминающее узника, едва увидевшего божий свет с тем, чтобы отправиться к месту казни. Существо не отбивалось, не выказывало никаких признаков сопротивления, видно, потеряв последние силы, лишь надрывно мычало.

Исчезнув за деревьями, всадники остановились неподалеку – стоны жертвы все еще ясно продолжали доноситься до ошеломленной Мадлен. Девушка вопросительно поглядела на Гарсиласо, который, как и она, остановил свою взмыленную кобылицу, чтобы не столкнуться с солдатами лоб в лоб. Николетт тоже не осталась равнодушной, от неожиданности звонко заржав.

– Испанские солдаты, – сказал он тихо, ласково потрепав лошадь по холке. – Сколь же их здесь развелось с тех пор… Эй! Куда?