Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Ничего, Люба, это хорошо.

За разговорами прошли большую часть пути. Чем ближе подходили к месту, тем сильнее охватывала Савелия смутная тревога. Еще вчера он прямо рвался в отряд, еле дождался ночи, а теперь был рад оттянуть встречу с Маковским. Хотел увидеть Григория и робел. Надежда на Маковского еще жила в Савелии. Беспричинно, неоправданно, но жила. Он представления не имел о том, что может сделать командир отряда, какой выход найти. Здраво рассудить, так невозможно что-либо придумать. А вдруг? Этим «вдруг» жил Савелий и боялся, что никакого «вдруг» не будет.

Версты за полторы от лагеря их остановил дозорный, переговорил с Любой и растворился в темноте. А когда Люба сказала, что они пришли, Савелий не поверил. Ни землянок, ни построек не было видать — кругом черный лес да чуть белеющие сугробы. Только почуяв запах дыма и утоптанный снег под ногами, поверил Любиным словам.

Люба позвала Савелия и нырнула в один из сугробов. Протиснувшись в узкий проход, они очутились в маленькой землянке. В углу, рядом со входом, ютилась крохотная печурка, посередине — стол из четырех тесаных досок с двумя лавками по бокам, у дальней бревенчатой стены во всю ширину землянки — низкий лежак, застланный черным овчинным тулупом. На лежаке сидел Маковский, небритый, худой, какой-то сгорбленный. Видать, он только что поднялся, заслышав шаги, и не успел распрямиться от дремоты или своих потаенных дум. Посередине стола одиноко стояла коптилка из консервной банки, и слабый свет ее чуть заметно отливал в рыжей бороде Маковского, в пышных пепельных усах.

Маковский заговорил первым. Поздоровавшись и усадив Савелия, он стал расспрашивать об окружении, о жизни в Метелице. Савелий отвечал и ловил себя на мысли: к чему эти пустые вопросы? Ведь знает Маковский об окружении от его товарищей, о деревне — от Любы и Тимофея. Маковский сидел в полутемноте. Савелий — перед самой коптилкой, и это походило больше на допрос, нежели на разговор довоенных товарищей.

Савелий почувствовал, как задвигались его желваки.

— Да ты чего на меня ворчишь! — возмутился он. — Что я тебе, денщик?

— Разве ворчу? — удивился Маковский чистосердечно и, как бы спохватившись, виновато улыбнулся. — Ну, прости, коли обидел!

Он умолк, уставясь на Савелия хитрыми глазами, пока тот не ответил ему улыбкой. Через минуту они разговаривали как старые друзья. Савелию стало неловко за своего «денщика».

На столе появилась бутылка, две алюминиевые кружки и полдесятка соленых огурцов с краюхой житного хлеба. Пригубили разок, заговорили о насущных делах. На просьбу Савелия что-нибудь придумать касательно его Маковский только пожал плечами:

— А что я придумаю? Забирать тебя, — значит, и всю семью… Мало того, так и Тимофея с семьей забирать — больно тесное родство у вас. А Тимофей нам в деревне во как нужен! Он знает немецкий, часто бывает в комендатуре по своим детдомовским делам… и по нашим. Ухватил? Слов нет, тебя бы с радостью забрали, да что поделаешь? Хлопцев привел — и на том спасибо. Не мужики — клад! Одно слово — солдаты, без них нам туговато пришлось бы. Теперь мы со своими подрывниками… А? Как думаешь, на Соколке железку дергануть? С поездом, конечно. Откос метров двадцать, представляешь? Эх!.. — Маковский по-мальчишечьи стукнул кулаком в ладошку, и в его голосе опять почувствовалась злость, которая насторожила Савелия с первых минут. — Толу б раздобыть! Климович говорит, можно выплавлять из снарядов. Погодь, Савелий, дай в силу войти. А тебе мы и в деревне дело найдем.

— Да какое ж дело? — волновался Савелий. — Тимофей с осени обещанками кормит!

— Дело какое? А вот оно. В станционном поселке имеешь родню какую или добрых знакомых?

— Ну.

— Вот тебе и «ну». В гости ходить будешь, да почаще. Бутылку сивухи не забывай в карман класть для верности. Постарайся составить расписание поездов. Знаю, знаю, не усмехайся, графика у них определенного нет. Однако ж какая-то система должна быть. Какие промежутки между поездами? В какое время идут на Гомель, в какое — обратно? Груз примечай. В общем, ты не хуже моего понимаешь, что требуется. Не охотиться же нам за порожняком. Ухватил? Кто у тебя там?

— Дядька двоюродный, Иван Моисеев.

— Он, кажись, на эту штуку слабоват? — Маковский пощелкал по бутылке. — И тебе придется. Ну, хотя бы для виду.

Савелий оживился: наконец-то ему нашлось дело.

— Ну, а ты как? — спросил он осторожно.

— А что я?.. — протянул Маковский задумчиво и вдруг переменился: глаза заметались, заблестели, щеки вытянулись, усы ощетинились, и он зашептал, как будто прорвалось все то, что он сдерживал до сих пор, что его томило изнутри: — Моя вина, Савелий. Слышь, моя! Ты знаешь о той яме у ельника? Вот! Роза… Розалия Семеновна… по моей вине! — Он с хрустом сплел пальцы и стукнул двойным кулаком по столу. — Если б я не знал, если б не знал, что она любила меня. Понимаешь, Савелий, что это? Лучше бы не любила! Лучше бы!..

— Погодь, Григорий, ты чего это? — заволновался Савелий. — Наговариваешь… Твоя вина в чем?

— В чем… — Маковский вздохнул после лихорадочного, как в бреду, шепота. — В том, что не женился! Жену я бы эвакуировал. В том, что понадеялся — не узнают немцы о ее национальности. Да чего там!.. Даже и останься она, все было бы не так, если бы женился.

— Что — не так?

— Ну-у… она бы не заболела и ушла со мной в лес. — Маковский снова перешел на шепот: — Я виноват, все из-за меня! И болезнь… Незадолго до немцев я проторчал с ней до утра. Дождь пошел… вот и простудилась. Она ж такая слабенькая!

— Преувеличиваешь, Григорий. Война… Разве так уж важно, что вы попали под дождь?

— Важно! — Маковский уперся взглядом в Савелия. — Сейчас все важно, каждая мелочь! И тогда было важно, только мы не понимали этого. Перед совестью нету важного или неважного — все в первую очередь или как там… первостепенно. Вот! Ты-то чего мечешься, как заяц в силках? Нет твоей вины в том, что поймался. Знать, охотник оказался хитрей. Жизнь, она только и ищет доверчивого, неосторожного, чтобы накинуть петлю да затянуть посильнее. Сиди себе дома, ешь блины, придут наши — вольешься в часть и топай до самого Берлина!

— Григорий!

— То-то! Говоришь, что в хате родной как в плену? Черта лысого! Ты у совести своей во где! — Маковский поднес к глазам Савелия сжатый кулак. — Во где, понял? За это я тебя ценю и доверяю. А ты мне — не важно…

Долго еще колыхали своим дыханием слабый огонек коптилки бывший агроном и председатель колхоза. Под утро Савелий вспомнил:

— Да, Григорий, шел я тут с Любой… Этот ухажер ее, Мишка Ермоленко, он как, не с нами? Не пойму я его что-то.

— А я и сам не пойму. Сельчане не жалуются, говорят, хороший полицай. Но ведь — полицай! Люба уши прожужжала, чтобы его — к стенке. Простить не может, извелась девка. — Маковский вздохнул. — Сложно все, Савелий.

— И еще, просил тебя Тимофей подумать насчет Петра. Совсем озверел, житья от него нету.

— Добре, займемся, — пообещал Маковский. — Давно пора этого кулацкого ублюдка прибрать к рукам!

— Только не в Метелице.

— Знаю, знаю. Найдем место.

* * *

Воскресенье Савелий провел в отряде, а поздним вечером вернулся в Метелицу. И опять потянулись дни за днями, хмурые и тоскливые, как снежные тучи в низком небе.

Поначалу он зачастил к дядьке Ивану. В третий приход Савелия дядька смекнул, что дело тут «не чисто», и сказал открыто: «Не надо горилку носить. Приходи так в любое время, коли потребно».

Поезда шли днем и ночью без всякого графика. Немцы в открытую, средь бела дня провозили технику и людей. Из всех своих записей Савелий, как ни бился, не смог составить ничего путного. И недели через полторы понял всю бессмысленность своего занятия. Единственное, что было ясно, это продвижение груженых поездов на восток. Савелий разозлился и начал подозревать, что задание Маковского всего лишь для отвода глаз, чтобы только успокоить его. Что ж, Григорий поступил как заботливый товарищ, но от этого Савелию не становилось легче.

13
{"b":"553564","o":1}