Но если труппа не верит в триединство этих важнейших звеньев театра, ее начинает неизменно лихорадить. Актеры всех возрастов и положений начинают бегать от директора-администратора к главному режиссеру, от главного режиссера – к заведующему репертуаром. Каждый стремится, как он думает, «укрепить» свое положение в театре через личную связь с представителем одного из этих трех начал в театре. На самом же деле это не «укрепление» своего положения, а первый признак разложения театра на отдельные составные части, которые сами по себе, без остальных звеньев ничего не стоят.

Мы видели и театры «гениальных» режиссеров, и чисто «литературные» театры, и такие, во главе которых пытались стать директора-администраторы, думавшие в своем лице соединить все звенья театрального организма. Все эти театры неизменно гибли, ибо театр есть прежде всего такое искусство, в котором каждый осуществляет порученное ему дело, а все вместе взятое родит спектакль…

Театр – это улей. Одни пчелы строят соты, другие собирают цвет, третьи воспитывают молодое поколение, а у всех вместе получается чудесный ароматный продукт их работы – мед… Но для этого нужно постоянно, изо дня в день, много, упорно, а главное, дружно работать…

Константин Сергеевич сделал небольшую паузу, воспользовавшись которой помощник режиссера сообщил ему, что на сцене все готово. Открыли занавес. Ох, каким невыразительным показалось мне это «все»! Те же контуры ширм стали какие‐то бедные, пустые; середину сцены занимал простой квадратный стол, покрытый темной скатертью, свеча, чернильницы, несколько книг на нем. Кресла по трем сторонам стола. Среднее, для Майкла Уордена, с более высокой спинкой. Единственно, что меня несколько утешило, это оставшиеся от «первого варианта», как я окрестил мысленно предыдущую композицию картины, два черных старинных цилиндра, симметрично висевших по бокам, почти на портале сцены. Они нужны были для финала картины, который К. С. разрешил играть «по‐старому».

Но Константин Сергеевич, видимо, остался вполне доволен видом сцены.

– Отлично, – сказал он, – теперь поговорим с актерами…

Сцена в конторе у вас построена так, что хозяевами положения являются господа Снитчи и Крэгс, нотариусы, доверенные лица, распоряжающиеся недвижимым имуществом Майкла Уордена. Естественно, в качестве хозяев положения они и «ведут», как мы говорим, всю сцену. Майкл Уорден обязан им подчиниться, так как он разорен и нуждается в деньгах, чтобы жить с Мэри за границей.

Он, разумеется, сопротивляется их предложениям, спорит с ними, торгуется и в конце концов договаривается до устраивающей всех суммы денег.

Для этой ситуации у вас была построена и мизансцена. Ваши адвокаты, как два черных ворона, сидели на своих табуретах над Майклом Уорденом и переговаривались через его голову о своих решениях.

Между тем текст картины позволяет другое решение сцены и отношений этих трех действующих лиц.

Каждый, кто сталкивался в прошлом с судейскими крючками, помнит то чувство беспомощности, которое овладевало тобой, когда тебе показывали статьи закона, о которых ты и не подозревал, или легко доказывали тебе, что если подойти к твоей жизни и деятельности с чисто «юридической» точки зрения, то за тобой должно числиться столько грехов и преступлений, что, собственно, тебе самое выгодное немедленно покончить с собой или… нанять собственного юриста.

Большинство из нас так и поступало – брали для защиты себя от других юристов своего юриста.

По-моему, это называется «продать душу черту»! Потому что боже вас упаси поссориться со «своим» юристом или захотеть сменить его на другого. Ведь «собственный» – то юрист знает все ваши делишки, как никто другой, и вы попадаете целиком под его власть. Правда, я имею в виду старых юристов, современных, новых юристов я еще не знаю и охотно верю, что они будут относиться к своим клиентам по‐иному. Но мы с вами имеем дело с нотариусами старинного образца, и я полагаю, что мои впечатления и наблюдения, о которых я вам рассказываю, могут к ним относиться полностью.

Итак‐с, на первый взгляд вы построили сцену правильно. Перед нами Майкл Уорден, который в критическую для себя минуту оказывается во власти зловещих «своих» юристов, Снитчей и Крэгсов… Но я очень внимательно прочел дома всю повесть и дважды просмотрел эту картину на сцене. Некоторые обороты речи Крэгса и Снитчи и описание этой сцены в повести навели меня на мысль, что «изюминкой» этой картины является как раз обратное положение, чем то, которое типично для жизни в таких случаях и которым руководствовались вы, ставя и играя эту сцену.

Разбирая текст, вы, вероятно, как и я, обратили внимание на то, что Снитчи и Крэгс в присутствии Майкла Уордена говорят о нем в третьем лице. После того как Уорден признался им в своем намерении похитить Мэри, Снитчи говорит, кажется, так:

– Это ему не удастся, мистер Крэгс. Она (то есть Мэри) любит мистера Альфреда.

Крэгс. Она не может любить его, мистер Снитчи. Она невеста мистера Альфреда.

Затем идет большой монолог – ответ Уордена – и, кажется, следующие реплики адвокатов:

Снитчи. Опасный повеса, мистер Крэгс!

Крэгс. Пренеприятный повеса, мистер Снитчи!

И такие куски текста, такие обращения к Уордену в третьем лице имеются по всей картине.

Начинается сцена, если не ошибаюсь, тоже в этом духе…

Константин Сергеевич берет экземпляр пьесы и читает:

Снитчи (заканчивая подсчет каких‐то цифр). Вот и все, мистер Крэгс.

Крэгс (прочитывая про себя какие‐то бумаги). Вот и все, мистер Снитчи!

Обмениваются бумагами, которые они изучали.

Снитчи. У нашего клиента не осталось больше никаких средств, мистер Крэгс!

Крэгс. У мистера Уордена нет больше решительно ничего, мистер Снитчи!

Уорден. Все потеряно, растрачено, заложено и продано?

Снитчи и Крэгс (одновременно). Все!

Уорден. И вы полагаете, что мне небезопасно даже оставаться в Англии?

Снитчи. Мистеру Уордену грозит опасность быть посаженным за долги повсеместно. Во всем Соединенном Королевстве Великобритании…

Крэгс. …Ирландии и Шотландии, мистер Снитчи.

– Вы видите, что и в начале картины более мягко, но с несомненной ясностью адвокаты говорят не прямо с Уорденом, а друг с другом о нем! Почему?

Из невежливости? Не думаю. Из сознания своей силы? Вряд ли. В своей игре актеры этой «загадки» не разрешили. Режиссер помог оправдать этот прием разговора через мизансцену: посадил нотариусов за спиной у Майкла Уордена. В известной мере это действительно дает возможность адвокатам так строить свой разговор. Но это чисто внешнее, хотя и ловко найденное оправдание.

Но все‐таки почему они так начали говорить с Уорде-ном, как бы игнорируя его присутствие? Чем вызвано их внутреннее побуждение к этому, неясно. И столкновение их интересов с планами Уордена поэтому звучит литературно, формально – не волнует зрителя.

Между тем в повести я нашел и выписал себе одну интересную «ремарку» к этой сцене.

Константин Сергеевич достает из бокового кармана своего пиджака аккуратно сложенный листок бумаги и читает нам:

«Все добрые чувства достопочтенной конторы „Снитчи и Ко“ были целиком на стороне их старинного клиента – семейства доктора Джедлера. Однако профессиональная честь не позволяла им пренебрегать интересами нового и к тому же гораздо более выгодного клиента – мистера Майкла Уордена. Похоже было на то, что последний догадывается, что его мотовство в прошлом было его силой в настоящую минуту. „С честных людей много не заработаешь“, – говорил его мрачный взгляд, устремленный попеременно то на одного, то на другого своего собеседника.

Разговор их поэтому походил больше на конгресс дипломатов! Противники внешне преувеличенно вежливы, внутренне же посылают друг другу проклятья!»

Константин Сергеевич отложил в сторону лист со своей записью.

– Не в этих ли последних строчках «зерно» картины. Не потому ли говорят адвокаты про Уордена в третьем лице, что им легче таким образом скрывать свои истинные чувства к нему? Не Майкл ли Уорден – настоящий хозяин положения, и они бесятся, отлично понимая это?