Она иногда задумывается, что было бы, если бы у неё не родился сын, — наверное, её и самой бы уже не было. А значит, думает она, те трое, что затащили её на заброшенную стройку много лет назад, — они тоже во благо, хотя тогда она думала, что наложит на себя руки. Теперь она даже не знает, кто из них отец её Лёньки, — ей хотелось бы, чтобы это был тот кудрявенький, с ресницами как у девочки, — он шептал ей, чтобы она не дёргалась, а то останутся синяки, ну пожалуйста, говорил он, ты не бойся, ты только не бойся, мы по-быстрому. По-быстрому получилось у тех двоих, а у него всё никак не выходило, и они над ним смеялись, предлагая «прикрыть косорылой мордаху куском рубероида, вот и будет нормалёк». Когда они собрались уходить, у него всё получилось — её уже не держали, она даже открыла глаза, потому видела, как он на прощанье погладил её по щеке, совсем по-детски, и даже что-то сказал, — она в тот момент уже ничего не слышала и не чувствовала, но запомнила его жест.

Теперь Лёнька сам уже дед, он давно зовёт её в свои края, говорит, что там даже берёзы похожи на наши, ты же сама видела, решайся, мам, хоть поживёшь по-человечески. И она откладывает переезд, никак не может решиться, да и с Тимофейкой надо до конца досидеть, обещала до его двух с половиной, осталась пара месяцев до срока, а потом уж и в садик примут, душа не будет болеть.

Душа у неё болит за всех её подопечных — с чужими детьми она нянчится давно, начиная с сына соседки, которая поначалу переживала, что отдала ребенка Кособоке, но куда было деваться, когда на пособие не проживёшь, а в садик ещё рано. Это потом уже её передавали из рук в руки от одних родителей к другим, за ней записывались в очередь, а одна милая пара даже сказала, что родят специально под неё, когда она будет свободна, — года за три до того она вырастила их старшего, а теперь они захотели девочку.

Она жалеет, что не стала нянчиться раньше, но кто же знал, что у неё будет так получаться. Когда в пединституте ей сказали: «Ну вы же понимаете причину непоступления…» — она понимала, но плакала потом несколько дней и только через год догадалась поступить на заочное, выучившись на бухгалтера. Вот и хорошо, где бы она прокормила Лёньку, учителям тогда мало платили. Да и кто бы её взял тогда в учителя… Зато как выделили ей кабинет, так до своего главбухства она и проработала на элеваторе, горя не знала и лишний раз с косыми взглядами не встречалась…

А проказник Тимофейка снова спрятался за горку и уже бежит к ней, растопырив ручонки, и она приседает, чтобы он обнял её и погладил по щеке, той самой, а потом они поиграют в сороку. «Сорока-кособока», — говорит она, водя пальцем по его ладошке, а Тимофейка заливисто смеётся и поправляет её: «Солока-белобока!..» — и она смеётся вместе с ним, и даже жаль, что осталось всего два месяца, и она попрощается с мальчиком и его родителями: она водится с детьми только до двух с половиной лет — такое у неё правило. Потом они начинают всё понимать и боятся её лица, дразня и показывая пальцами.

Однажды, в свои два с половиной годика, Кособокой её назвал Лёнька.

Но она его простила.

Ей было тогда шесть лет. Или чуть больше.

Папу пригласили на дачу. Не на простую дачу — на обкомовскую, к начальнику главка.

Папа готовился всю неделю, от той поездки зависело многое, а главное — дадут ему генерального или нет. Если дадут, то…

Пригласили их всей семьёй, потому младшему братику были куплены смешные брючки с девчачьими рюшечками на штанинах, а для неё взяли огромную куклу, разговаривающую на немецком, и польскую дощечку для рисования с магнитным порошком внутри.

Перед выездом у неё заболел животик. Она даже не могла говорить — так было больно, — просто прикусила губу и хныкала, пока папа ходил по комнате и злился, крича на маму:

— Ты не понимаешь, что это значит для меня, для нас, ты не понимаешь! Там же или я, или… Ты знаешь, что сейчас в стране творится — сейчас все шлюзы открылись, — и тем, кто первый сел, тому всё и достанется! А вы мне тут животом маетесь… Вы ж меня под монастырь подведёте, мне же нельзя слетать из обоймы, у меня же, если копнуть, такое вскроется!..

Папа уже бегал по комнате, свирепея, а когда мама сказала ему «ну это же ребёнок» — папа схватил магнитную доску и грохнул её об пол, топнув по ней ногой, скрипя осколками и высыпавшимся порошком по гэдээровскому линолеуму.

Они тогда всё же уехали, а она осталась дома — не одна, с соседкой, но всё равно что одна.

Папа с мамой вернулись поздно, папа чуть не поскользнулся на рассыпавшемся порошке, когда нёс её заснувшего брата в кроватку, — он уже забыл про сегодняшнюю ссору, он не любит вспоминать о плохом.

…Психиатр показывает ей комиксы: «Скажите, о чём тут рассказывается?»

На картинке мужчина на пляже, спешащий на помощь тонущей женщине. На следующей картинке его, нахлебавшегося воды, выносит из морских волн толстая дама в купальнике.

Она говорит:

— Он поехал в Турцию не в сезон, там теперь холодно, нельзя купаться.

Психиатр предлагает разложить картинки по группам. На одной из картинок силуэт кошки и два слова на английском. Она говорит, что эта картинка лишняя, тут непонятные слова.

Психиатр теряется на несколько секунд, проверяет свои записи и осторожно спрашивает:

— Вы учились на инязе на английском отделении?.. И не знаете, что такое «рэд кэт»?

— Да, — безмятежно отвечает она.

На рисунок «окошко с цветочным горшком на подоконнике» она говорит, что это монастырь, тут можно спрятаться, а всех остальных накажут. Подобные нелепые ответы у неё есть для каждого теста.

На следующий день психиатр говорит с отцом — заказчик он. Психиатр говорит, что симптомы и научное обоснование в бумагах, с ними можно ознакомиться. Остальное хотелось бы обсудить прямо сейчас — его дочь нуждается в серьёзной терапии.

Отец трёт лицо, отставляя руки и разглядывая хорошо ухоженные ногти, и растерянно спрашивает:

— Как же так, а?.. Я же им всё… У неё же всё есть…

У неё и правда всё есть. Папа ни в чём ей не отказывает — заграницы, одежда, машина.

Первый раз это у неё случилось в Австрии. Они уже были на горе, когда она сказала, что у неё от голода болит живот, — хотя они только что позавтракали. Папа пожал плечами и ответил, что они сейчас съедут вниз, иначе какой смысл было забираться сюда. Тогда она ударила его лыжной палкой по лицу — наотмашь, не сдерживаясь.

Потом было три разбитых ноутбука — его ноутбука. В тот вечер он предложил купить для неё салон красоты — чтобы ей не было скучно сидеть дома, пока муж на работе. Она не захотела, а когда он стал настойчивее — разбила ноутбуки.

За полгода — три телефона, два окна. Утюг. Он как раз вылетел в окно.

Однажды, когда они ехали с мужем на дачу, она сказала, что у неё болит живот и что она хочет домой. Муж ответил, что сейчас кончится двойная сплошная и они развернутся, подожди немного. Она сломала ему нос — одним ударом.

Ещё два раза она била мужа в гостях. Не била она его, если только под руку попадалась какая-нибудь техника. Она швыряла её на пол и с хрустом топтала ногами…

— К сожалению, это не излечивается полностью, — говорит психиатр. — Это купируется, убирается тревожное состояние, другие симптомы. Но глобально что-то изменить будет затруднительно. Тем более что от рекомендуемых в таких случаях лекарств страдает печень. А причины… Причины заложены где-то в детстве. Судя по тестам, её тревога коррелируется с чем-то пережитым в раннем возрасте — это что-то связанное с вами и вашим к ней отношением. Она либо закрывается, будто в келье монастыря, когда пытается вспомнить тот случай, либо это у неё далеко в подсознании — над этим придётся ещё поработать с психологом. Скажите, а вы не припомните какого-то случая из её детства, который мог бы так на неё повлиять?