Но странное д ѣло, несмотря на то, что выкупъ есть единственный выходъ изъ настоящаго положенія, не смотря на то, что со вс ѣхъ сторонъ, отъ вс ѣхъ сословій слышатся голоса зa выкупъ, правительство упорно стоитъ за начала рескрипта и молчитъ или отказываетъ на вс ѣпроэкты казеннаго выкупа или обезпеченія. То самое наше правительство, которое постоянно акапарировало 288 въ казенныя руки всякаго рода собственность: заводы, л ѣса, земли и т. п., теперь упорно отказывается отъ принятія въ свое в ѣд ѣніе пом ѣщичьихъ крестьянъ съ ихъ землями и взысканія съ нихъ выкупа, который оно признаетъ справедливымъ. Возможность же финансовой м ѣры продолжаетъ быть тайной. 289 Казалось, встр ѣтившись съ такимъ преднам ѣреннымъ или умышленнымъ коварствомъ, дворянство должно бы было стараться останавливать д ѣло. 290 Но наоборотъ, дворянство, предоставленное собственнымъ средствамъ, хотя и махнувъ рукой на слабое, прячущееся за него правительство, оно одно внутренней усиленной работой 291 старается отъискать средства къ выходу изъ безвыходнаго положенія. Среди этой трудной, медленной работы по всей Россіи слышатся въ Москв ѣобращенныя къ дворянству слова главы государства: 292 «Долго подумавъ и помолясь Богу, я началъ освобожденіе. Васъ нельзя благодарить, а я бы желалъ благодарить, потому что я родился въ Москв ѣ. Старайтесь оправдать мое высокое дов ѣріе, а то мн ѣнельзя будетъ стоять зa васъ, и т. п. А отъ началъ своихъ я не отступлю». — Что зa 293 оскорбительная комедія и непониманіе д ѣла въ такую важную минуту! Молясь Богу или н ѣтъ, но не правительство подняло этотъ вопросъ, и не оно высокимъ дов ѣріемъ и благодарностью и угрозой р ѣзни подвигаетъ его. Правительство всегда давило этотъ вопросъ, правительство же ставитъ непреодолимыя преграды его разр ѣшенію; Дворянство же 294 одно подвинуло его, несмотря на вс ѣправительственныя преграды разр ѣшаетъ и разр ѣшитъ. 295 Поэтому поощрять его об ѣщаньемъ благодарности и высокимъ дов ѣріемъ — неприлично, укорять его въ медленности 296 — несправедливо, а угрожать т ѣмъ, что его пор ѣжутъ за то, что Правительство слабо и нел ѣпо, и давать чувствовать, что это было бы не худо — не честно и неразумно. Свободно ставъ въ то положеніе, въ которомъ нужно стоять за него, дворянство знало, что оно д ѣлаетъ; но знаетъ ли Правительство, принимающее видъ угнетенной невинности, т ѣб ѣды, которыя своимъ упорствомъ и неспособностью оно готовитъ Россіи? Ежели бы 297 къ несчастью Правительство довело насъ до освобожденія снизу, а не сверху, по остроумному выраженію Государя Императора, то меньше[е] изъ золъ было бы уничтожен[iе] Правительст[ва].
————
** VI.
[РЕЧЬ В ОБЩЕСТВЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ.]
М[илостивые] Г[осудари]. Избраніе меня въ члены общества польстило моему самолюбію и искренно обрадовало меня. Лестное избраніе это, я отношу не столько къ моимъ слабымъ попыткамъ въ литератур ѣ, сколько къ выразившемуся этимъ избраніемъ сочувствію къ той области литературы, въ которой были сд ѣланы эти попытки. Въ посл ѣдніе два года политическая и въ особенности изобличительная литература, заимствовавъ въ своихъ ц ѣляхъ средства искуства и найдя зам ѣчательно умныхъ, честныхъ и талантливыхъ представителей, горячо и р ѣшительно отв ѣчавшихъ на каждый вопросъ минуты, на каждую временную рану общества, казалось, поглотила все вниманіе публики и лишила художественную литературу всего ея значенія. Большинство публики начало думать, что задача всей литературы состоитъ только въ обличеніи зла, въ обсужденіи и въ исправленіи его, однимъ словомъ въ развитіи гражданскаго чувства въ обществ ѣ. Въ посл ѣдніе два года мн ѣслучалось читать и слышать сужденія о томъ, что времена побасенокъ и стишковъ прошли безвозвратно, что приходитъ время, когда Пушкинъ забудется и не будетъ бол ѣе перечитываться, что чистое искуство невозможно, что литература есть только орудіе гражданскаго развитія общества и т. п. Правда, слышались въ это время заглушенные политическимъ шумомъ голоса Фета, Тургенева, Островскаго, слышались возобновленные въ критик ѣ, чуждые намъ толки объ искуств ѣдля искуства, но общество знало, что оно д ѣлало, продолжало сочувствовать одной политической литератур ѣи считать ее одну 298 — литературой. Увлеченіе это было благородно, необходимо и даже временно справедливо. Для того, чтобы им ѣть силы сд ѣлать т ѣогромные шаги впередъ которые сд ѣлало наше общество въ посл ѣднее время, оно должно было быть одностороннимъ, оно должно было увлекаться дальше ц ѣли, чтобы достигнуть ея, должно было одну эту ц ѣль вид ѣть передъ собой. И д ѣйствительно, можно ли было думать 299 о поэзіи въ то время, когда передъ глазами въ первый разъ раскрывалась картина окружающаго насъ зла и представлялась возможность избавиться [отъ] его. Какъ думать о прекрасномъ, когда становилось больно! Не намъ, пользующимся плодами этаго увлеченія, укорять за него. Разспространенныя въ обществ ѣбезъсознательныя потребности уваженія къ литератур ѣ, возникшее общественное мн ѣніе, скажу даже, самоуправленіе, которое зам ѣнило намъ наша политическая литература, вотъ плоды этаго благороднаго увлеченія. Но какъ ни благородно и ни благотворно было это одностороннее увлеченіе, оно не могло продолжаться, какъ и всякое увлеченіе. Литература народа есть полное, всестороннее сознаніе его, въ которомъ одинаково должны отразиться, какъ народная любовь къ добру и правд ѣ, такъ и народное созерцаніе красоты въ изв ѣстную эпоху развитія. Теперь, когда прошло первое раздраженіе вновь открывшейся д ѣятельности, прошло и торжество усп ѣха, когда долго сдержанный прорвавшійся политическій потокъ, угрожавшій поглотить всю литературу, улегся и утихъ въ своемъ русл ѣ, общество поняло односторонность своего увлеченія. Послышались толки о томъ, что темныя картины зла надо ѣли, что безполезно описывать то, что мы вс ѣ 300 знаемъ, и т. п. И общество было право. Это наивно выраженное неудовольствіе значило то, что общество поняло теперь, не изъ однихъ критическихъ статей, но опытомъ дознало, прожило ту кажущуюся простой истину, что какъ ни велико значеніе политической литературы, отражающей 301 въ себ ѣвременные интересы общества, какъ ни необходима она для народнаго развитія, есть другая литература, отражающая въ себ ѣв ѣчныя, общечелов ѣческія интересы, самыя дорогія, задушевныя сознанія народа, литература, доступная челов ѣку всякаго народа и всякаго времени, и литература, безъ которой не развивался ни одинъ народъ, им ѣющій силу и сочность.
Это въ посл ѣднее время явившееся уб ѣжденіе въ двойн ѣрадостно для меня. Оно радостно для меня лично, какъ для односторонняго любителя изящной словесности, которымъ я чистосердечно признаю себя, и радостно вообще, какъ новое доказательство силы и возмужалости нашего общества и литературы. Проникшее въ общество сознаніе о необходимости и значеніи двухъ отд ѣльныхъ родовъ литературы служитъ лучшимъ доказательствомъ того, что словесность наша вообще не есть, какъ еще думаютъ многіе, перенесенная съ чужой почвы д ѣтская забава, но что она стоитъ на своихъ прочныхъ основахъ, отв ѣчаетъ на разностороннія потребности своего общества, сказала и еще им ѣетъ сказать многое и есть серьозное сознаніе серьознаго народа.
Въ наше время возмужалости нашей литературы больше ч ѣмъ когда-нибудь можно гордиться званіемъ Русскаго писателя, радоваться возобновленію общества любителей Русской словесности и искренно благодарить за честь избранія въ члены этаго почтеннаго общества.
————
КОММЕНТАРИИ
ИЗ ЗАПИСОК КНЯЗЯ Д. НЕХЛЮДОВА.
(ЛЮЦЕРН.)
«Люцерн» представляет собой произведение автобиографического характера, так как в основу его лег действительный случай из жизни самого Толстого, происшедший с ним во время его пребывания в этом городе в июле 1857 года. Эпизод, послуживший поводом к рассказу, изложен в Дневнике Толстого, в записи от 7 июля, занесенной под свежим и непосредственным впечатлением пережитого:
« 7 июля. Проснулся в 9, пошел ходить в пансион и на памятник Льва. Дома открыл тетрадь, но ничего не писалось. О[тъезжее] П[оле] бросил. — Обед тупоумно-скучный. Ходил в Privathaus. 302 Возвращаясь оттуда, ночью — пасмурно — луна прорывается, слышно несколько славных голосов, две колокольни на широкой улице, крошечный человек поет тирольские песни с гитарой и отлично. Я дал ему и пригласил спеть против Швейцерхофа — ничего; он стыдливо пошел прочь, бормоча что-то, толпа смеясь за ним. А прежде толпа и на балконе толпились и молчали. Я догнал его, позвал в Швейцерхоф пить. Нас провели в другую залу. Артист пошляк, но трогательный. Мы пили, лакей засмеялся и швейцар сел. Это меня взорвало — я их обругал и взволновался ужасно. — Ночь чудо. Чего хочется, страстно желается? не знаю, только не благ мира сего. И не верить в бессмертие души, когда чувствуешь в душе такое неизмеримое величие? Взглянул в окно. Черно, разорванно и светло. Хоть умереть. — Боже мой! Боже мой! Что я? и куда? и где я?»
