Когда он ушел, я приступил к изучению системы зажигания. Если не принимать во внимание множество условных сокращений, инструкции к подключению были таковы, что справиться с ними смог бы средней руки электрик. Но электрик не настроил бы таймер – тот механизм, который находился в ящике на внутренней стороне внешнего корпуса ракеты. Именно он регулировал последовательность воспламенения девятнадцати топливных цилиндров.

Из записок Фэрфилда я понял, что он и сам сомневался относительно точности своих рекомендаций по порядку и времени зажигания. Ученые работали, исходя из одних только теоретических предпосылок. Но теория и практика – это не одно и то же. Проблема заключалась в природе твердого топлива. При нормальных температурах и в малых количествах смесь оставалась полностью стабильной, но становилась крайне неустойчивой при аномально высокой температуре и давлении, а также в случае превышения так и не выявленной критической массы. И никто не знал точных ограничений ни по одному из этих факторов, а также, что еще важнее, как эти факторы взаимодействуют друг с другом. Известно было только одно: нестабильность могла привести к катастрофическим последствиям. При нарушении пределов безопасности топливо из относительно медленно горящего превращалось в быстродействующее взрывчатое вещество, разрушительная сила которого в пять раз превышала мощность тринитротолуола.

Чтобы уменьшить опасность, связанную с превышением массы, все взрывчатое вещество разделили на девятнадцать автономных зарядов. Все заряды воспламенялись в семь последовательных этапов, что сокращало риски, связанные с резким увеличением давления. Но к сожалению, никто не смог придумать, как нейтрализовать угрозу высоких температур. В топливе содержался свой окисляющий компонент, но его было недостаточно, чтобы обеспечить полное сгорание. Два высокоскоростных турбовентилятора включались за две секунды до возгорания первых четырех цилиндров и в течение пятнадцати секунд обеспечивали достаточный приток воздуха под высоким давлением, пока ракета не наберет достаточную скорость, чтобы самостоятельно получать воздух через огромные воздухозаборники. Но поскольку «Черному крестоносцу» требовалась постоянная подача воздуха, он будет вынужден лететь по очень пологой траектории, чтобы не вылететь за пределы атмосферы, прежде чем не сгорит его топливо. И только после того, как все горючее будет отработано, автоматический мозг ракеты резко поднимет ее за пределы атмосферы. Но даже полуминутное пополнение запасов воздуха приведет к сильнейшему аэродинамическому сопротивлению и, как следствие, невероятному скачку температуры. И хотя была надежда, что водоохлаждаемый керамический нос частично спасет от перегрева, никто точно не знал, какая температура может возникнуть в сердце ракеты. Так что вся затея выглядела весьма рискованной.

Два распределительных блока, которые я видел на внутреннем корпусе, приводились в действие перед запуском: переключатель, помеченный как «Вкл.», замыкал цепь зажигания, а тот, что отмечен как «Заряжено», приводил в действие систему уничтожения: если во время полета с ракетой что-то случится, например она отклонится от курса, то поступит электронный приказ к самоуничтожению. У обычных ракет, заправленных жидким кислородом или керосином, полет прерывался радиограммой, автоматически прекращавшей подачу топлива. Но перекрыть подачу уже воспламенившегося твердого топлива невозможно. Цилиндр, который я видел в верхней части ракеты посреди трубок с топливом, содержал в себе заряд тринитротолуола весом в шестьдесят фунтов. Он снабжался запалом, а в отверстие посреди запала вставлялся детонатор из гремучей ртути, приводимый в действие с помощью электричества. Его подключают к тому кабелю, что болтался неподалеку. Как и остальные системы ракеты, эта схема управлялась по радио. Определенный радиосигнал на нужной волне активировал электросхему в том же самом распределительном щитке, где содержался часовой механизм для запуска. Ток поступал в катушку, приводил в действие соленоидный переключатель – мягкий железный стержень посередине катушки, – цепь замыкалась, и детонатор в заряде с тротилом взрывался. И опять-таки Фэрфилд сомневался относительно результатов. Из-за взрыва тринитротолуола ракета должна была развалиться на части. Однако он не исключал возможности, что мгновенная смена температуры и давления может спровоцировать мощнейший детонационный взрыв.

Я подумал, что, если бы меня выбрали кандидатом для первого полета на Луну, я бы точно не полетел туда на «Черном крестоносце». Пусть летит кто-нибудь еще, а Бентолл останется на Земле и оттуда понаблюдает за взрывом.

Сев за пишущую машинку, я составил список, провода какого цвета и под какими номерами подсоединяются к какому топливному цилиндру. Затем вывел средние показатели из расчетов по временнóй последовательности, сделанных Фэрфилдом, и спрятал листок в карман. Едва я это сделал, как появился Хьюэлл.

– Нет, черт побери, я еще не закончил, – выпалил я, прежде чем он успел открыть рот. – Почему вы не можете оставить меня в покое?

– Долго еще? – спросил он раскатистым хриплым голосом. – Мы начинаем терять терпение, Бентолл.

– Ой как страшно! Еще минут пятнадцать. Оставьте у двери кого-нибудь из ваших людей. Я постучу, когда закончу.

Он кивнул и вышел. Я еще немного подумал, преимущественно о себе и о том, сколько мне еще осталось жить. Что там говорят психологи о невероятной силе человеческого разума и позитивного мышления? Если тысячу раз в день повторять, что нужно быть бодрым, неунывающим и здоровым, то именно так все и будет. Я попытался проделать нечто подобное, только немного по-своему. Старался представить себе Бентолла сгорбленным стариком с седыми волосами, но, похоже, позитивное мышление мне не очень-то помогло. Потому что перед глазами настойчиво маячил Бентолл с дырой в затылке. Возможно, это случится даже сегодня вечером. А в том, что это непременно произойдет, я даже не сомневался. Других ученых могут и пощадить, но не меня. Я должен был умереть и знал почему.

Я встал и оторвал шнурок от жалюзи на окне, но не для того, чтобы повеситься, пока не вернулись Леклерк с Хьюэллом, которые запытают меня до смерти или просто пристрелят. Я смотал шнурок и сунул его в карман брюк, после чего постучал в дверь. Тут же послышались шаги уходящего охранника.

Через несколько минут дверь снова распахнулась, на этот раз появились сразу и Леклерк, и Хьюэлл в сопровождении двух китайцев.

– Закончили? – коротко спросил Леклерк.

– Закончил.

– Хорошо. Приступаете к работе прямо сейчас.

Никаких спасибо, никаких поздравлений в адрес сообразительного Бентолла, справившегося с хитроумной задачкой. Сразу принимайся за дело, и без разговоров.

Я покачал головой:

– Все не так просто, Леклерк. Сначала мне нужно заглянуть в бункер.

– В бункер? – Его бледные, как у слепого, глаза уставились на меня. – Зачем?

– У вас там пульт управления пуском, вот зачем.

– Пульт управления?

– Маленькая коробочка с рычагами и кнопками для дистанционного радиоуправления различными схемами ракеты, – терпеливо объяснил я.

– Я знаю, что это такое, – холодно ответил он. – Чтобы подготовить ракету, вам не нужно его видеть.

– Не вам судить об этом, – высокомерно возразил я.

Леклерк вынужден был уступить мне, хотя и мог бы сделать это более элегантно. Он отправил охранника в кабинет капитана за ключами, и мы в полном молчании прошли те полторы мили, что отделяли нас от бункера. Надо сказать, молчание это было не самым приятным, но я не особенно переживал. Говорить мне все равно не хотелось. Мне хотелось смотреть, смотреть на белый блестящий песок, на переливающуюся сине-голубую лагуну, на безоблачное небо над головой. Я смотрел долго и внимательно, как человек, старающийся навсегда запомнить это прекрасное зрелище.

Бункер напоминал мощную и неприступную средневековую крепость, разница заключалась лишь в том, что он глубоко уходил под землю и на поверхности оставалась небольшая его часть около двух футов высотой. На крыше были установлены три радиолокационные антенны и три радиоантенны, а также верхушки четырех перископов, которых я не разглядел раньше. Они могли наклоняться по вертикальной оси и поворачиваться по горизонтальной.