– У вас нет рации, чтобы отправить сообщение?

– Никакой рации. У меня даже приемника нет, – улыбнулся профессор. – Когда занимаешься изучением событий, происходивших много тысячелетий назад, все контакты с внешним миром вызывают крайнее раздражение. У меня здесь только старый граммофон с заводной ручкой.

Он производил впечатление старого чудака, поэтому я не стал говорить, куда он может идти со своим граммофоном. Пока Мари принимала ванну, я выпил еще виски, потом побрился, переоделся, съел первоклассный завтрак и растянулся в низком плетеном кресле в тени веранды.

Мне нужно было хорошенько обо всем поразмыслить, тем более что в последнее время я почти не прибегал к помощи интеллекта. Однако я не принял в расчет усталость, теплое солнце, тот эффект, который пара стаканов виски могут оказать на пустой желудок, а также убаюкивающий шелест ветра в мерно раскачивающихся кронах пальм. Я думал об острове и о том, как я стремился поскорее его покинуть. Интересно, что бы сказал профессор, если бы понял, что отделаться от меня он теперь сможет только силой? Я думал о капитане Флеке и о профессоре, и оба вызывали у меня восхищение. Флек оказался вдвое умнее, чем мне казалось, а значит, вдвое умнее меня. Профессор же был самым умелым и изощренным лжецом, каких я только встречал.

А потом я уснул.

Среда, 15:00–22:00

Шла война, и я попал в самое пекло. Я не видел, кто находится справа или слева от меня, даже не понимал, день сейчас или ночь. Но шла война, это несомненно. Тяжелая артиллерия открыла заградительный огонь перед атакой. Я не герой. Дайте мне только отсюда выбраться. Я не хотел служить кому-либо пушечным мясом. Я побежал, кажется, споткнулся и почувствовал острую боль в правой руке. Наверное, шрапнель или пуля. Может, теперь меня признают негодным к службе и больше не придется сражаться на передовой? Затем я открыл глаза и понял, что никакого фронта нет, а мне удалось совершить нечто почти невероятное – выпасть из кресла на деревянный пол веранды профессора Уизерспуна. При этом приземлился я точно на правый локоть. И теперь он болел.

Я спал, но грохот взрывов и дрожь земли мне не приснились. Когда я встал, сжимая локоть и стараясь не запрыгать от боли, вдали раздались два приглушенных удара, и оба раза пол веранды довольно сильно тряхнуло. Я не успел даже предположить, откуда доносится этот шум, как увидел в дверях веранды профессора Уизерспуна, глядевшего на меня с тревогой. По крайней мере, в его голосе была тревога, и я предположил, что выражение его заросшего лица соответствующее.

– Мой дорогой друг! Мой дорогой друг! – Он подбежал ко мне, вытянув руки, словно боялся, что я в любой момент опять упаду. – Я услышал шум падения. Честное слово, это было так громко! Вы, наверное, ушиблись? Что случилось?

– Упал с кресла, – терпеливо объяснил я. – Мне снилось, что я участвую в боях второго фронта. Это все нервы.

– Боже правый! Боже правый! – Он суетился и хлопотал вокруг меня, но ничем особенно не помог. – Вы… ничего больше не повредили?

– Разве что свою гордость. – Я осторожно ощупал локоть. – Ничего не сломано. Просто ушиб. Что это за жуткий грохот?

– Ха! – с облегчением улыбнулся профессор. – Думаю, вам это будет интересно. Как раз хотел показать… вы ведь наверняка захотите осмотреть остров. – Он насмешливо взглянул на меня и поинтересовался: – Хорошо подремали свои два часика?

– Если не считать пробуждения, то да, неплохо.

– Вообще-то, вы проспали шесть часов, мистер Бентолл.

Я посмотрел на свои часы, потом – на солнце, которое давно уже пересекло меридиан, и понял, что он не обманывает меня, но не стал суетиться, а просто вежливо спросил:

– Надеюсь, я не причинил вам беспокойство? Ведь вы остались и присматривали за мной, вместо того чтобы посвятить это время работе.

– Вовсе нет, вовсе нет. Здесь никто не следит за временем, молодой человек. Я работаю, когда захочу. Проголодались?

– Нет, спасибо.

– Может, хотите пить? Как насчет гонконгского пива? А потом я вам все здесь покажу. Пиво замечательное. Холодненькое.

– Звучит прекрасно, профессор.

Мы выпили пива, и оно в самом деле оказалось отменным. Пили мы его в гостиной, куда профессор отвел нас в предыдущий раз, и я рассмотрел экспонаты в застекленных витринах. Мне они показались собранием каких-то древних костей, окаменелостей и ракушек, каменных пестиков и ступок, обугленных деревяшек, глиняной посуды и камней причудливых форм. Меня все это оставило равнодушным, так что мне совсем нетрудно было не проявлять никакого интереса, потому что профессор, похоже, относился с большой настороженностью к людям, интересовавшимся археологией. Но от его настороженности не осталось и следа, когда, поймав мой блуждающий взгляд, он с энтузиазмом воскликнул:

– Правда, чудесная коллекция? Чудесная!

– Боюсь, это совсем не по моей части, – виновато признался я. – Даже не знаю…

– Конечно, конечно! Я и не ждал от вас особого отклика. – Он подошел к столику с выдвижной крышкой, вытащил из среднего ящика стопку газет и журналов и протянул их мне. – Это поможет вам лучше во всем разобраться.

Я быстро пролистал журналы и газеты. Почти все они оказались шестимесячной давности. Пять газет из восьми – лондонские ежедневники, три оставшиеся – известные американские газеты, и в семи на первых полосах красовались статьи о профессоре. Вероятно, это был счастливый день для старика. Большинство заголовков так или иначе говорили об археологической находке века, которая по значимости затмевала Тутанхамона, Трою и Свитки мертвого моря. Разумеется, нечто подобное писали обо всех последних археологических раскопках, однако в данном случае у подобных заявлений все же имелись определенные основания. Океания долгое время считалась малоизученным с точки зрения археологии континентом, но теперь профессор Уизерспун заявлял, что обнаружил здесь, на острове Варду в южной части архипелага Фиджи, неопровержимое доказательство миграции полинезийского населения из Юго-Восточной Азии. Также он установил, что первая примитивная форма цивилизации возникла здесь еще в пятом тысячелетии до Рождества Христова, на пять тысяч лет раньше предыдущих подсчетов. В трех журналах были опубликованы большие, на целый разворот, статьи об открытии, и в одном я нашел очень удачную фотографию профессора с доктором Карстерсом по прозвищу Рыжий. Они стояли около треснувшей каменной плиты, но заголовок утверждал, что это фрагмент многоярусной гробницы. Внешность у доктора Карстерса была весьма запоминающейся: высокий, под два метра ростом, и с пышными закрученными усами огненно-рыжего цвета.

– Боюсь, в свое время я все это пропустил, – признался я. – Тогда я находился на Ближнем Востоке, полностью отрезанный от остального мира. Вероятно, это открытие наделало шума.

– Мой звездный час, – просто сказал профессор.

– Не сомневаюсь. Но почему в последнее время я ничего об этом не читал?

– С тех пор газеты не писали обо мне и не будут писать, пока я не закончу здесь свою работу, – мрачно ответил он. – Когда только поднялся шум, я по своей глупости пригласил сюда представителей новостных агентств, журналистов из газет и журналов. Они даже зафрахтовали отдельное судно в Суве. Высадились на берег, как саранча, можете мне поверить, сэр. Сновали по всему острову, мешали, всюду лезли, несколько недель интенсивной работы пошло насмарку. Беспомощен. Я был абсолютно беспомощен. – Он начал закипать. – К тому же среди них оказались шпионы.

– Шпионы? Вы уж меня простите…

– Конкуренты-археологи. Пытались украсть мои заслуги. – (По мнению старика, вероятно, не существовало преступления страшнее.) – И не только заслуги, но и кое-что еще, особенно ценные находки, сделанные в этом регионе. Никогда не доверяйте археологам, мой мальчик, – с горечью сказал он. – Никогда.

Я заверил его, что не стану этого делать, и он продолжил:

– Один из них имел наглость приплыть сюда пару месяцев назад на яхте. Американский миллионер, для которого археология – хобби. Видите ли, он хотел, чтобы я похвалил его заслуги. Придумал, будто сбился с курса. Никогда не доверяйте археологам. Я вышвырнул его вон. Поэтому я и вас поначалу заподозрил. Откуда мне было знать, что вы не репортер?