Через пятнадцать минут пространство между облаками увеличилось в два раза, а луна по-прежнему оставалась на небе. Тогда я все-таки рискнул и двинулся дальше. При таком ярком лунном свете меня бы заметили в любом случае, даже если бы я решил вернуться. Лучше уж идти вперед. И все это время я, не переставая, бранил луну. Осыпал проклятиями, которые возмутили бы поэтов и сочинителей популярных песенок. Но они точно одобрили бы искренние извинения, которые я принес той же самой луне пару минут спустя.

Я медленно полз на ободранных локтях и коленках, держа голову всего в девяти дюймах от земли, когда увидел на расстоянии вытянутой руки нечто, также находившееся в девяти дюймах над землей. Это была проволока, натянутая над землей и закрепленная на металлических штырьках с петлями на концах. Прежде я не заметил ее, поскольку она была окрашена в черный цвет. Эта окраска и низкое расположение проволоки, собака, разгуливающая по округе, и тот факт, что на проволоке отсутствовал изолятор, – все это ясно давало понять, что через нее не идет ток, способный убить смертоносным разрядом. Это всего лишь старомодная растяжка, прикрепленная к какому-то механическому сигнальному устройству.

Двадцать минут я пролежал неподвижно, пока луна снова не скрылась за облаками, затем с трудом поднялся на одеревеневшие ноги, перешагнул через проволоку и снова лег. Теперь справа от меня оказался ощутимый подъем к склону горы, рельсы также шли на подъем, соответствуя рельефу. Я решил ползти вдоль насыпи: если луна снова выглянет из-за туч, я окажусь в тени. По крайней мере, я на это надеялся.

Так и случилось. Еще полчаса я практиковался в ползании на четвереньках, ничего больше не видя и не слыша. За это время я проникся сочувствием и уважением к тем низшим представителям царства животных, которые обречены проводить так всю свою жизнь. Наконец луна все-таки вышла. И тогда я кое-что увидел.

Менее чем в тридцати ярдах от меня стоял забор. Мне уже доводилось видеть подобные, такими не огораживают английские поля. Я видел их в Корее вокруг лагеря для военнопленных. Забор был больше шести футов в высоту, состоял из девяти рядов колючей проволоки и еще со спиралями проволоки наверху. Он возникал из непроглядной тьмы расщелины справа от меня и тянулся на юг, пересекая все пространство.

Где-то в десяти ярдах от него виднелся еще один точно такой же забор, однако мое внимание привлекла группа из трех человек за тем, вторым забором. Они стояли и о чем-то разговаривали, но так тихо, что я не мог разобрать ни слова. Один из них только что закурил сигарету. На всех были белые парусиновые брюки, панамы, гетры и пояса-патронташи, а на плечах висели винтовки. Без сомнения, передо мной были матросы Королевского флота.

К тому моменту я уже ничего не соображал. Я устал. Был измотан. Не мог сосредоточиться. Если бы у меня появилось немного времени, я, может, и нашел бы парочку убедительных объяснений, почему здесь, на этом отдаленном острове архипелага Фиджи, находятся три моряка Королевского флота. Но зачем заниматься глупостями, когда мне только и нужно, что встать и расспросить их? Я перенес вес с локтей на ладони и начал подниматься.

Кусты в трех ярдах от меня зашевелились. Испугавшись за свою жизнь, я невольно замер. Ни одна откопанная профессором древность даже вполовину не выглядела такой окаменелой, как я в тот момент. Куст медленно наклонился к соседнему кусту и зашептал настолько тихо, что я ничего не смог расслышать с расстояния в пять футов. Но они должны были слышать меня. Мое сердце стучало так громко, что отдавалось в ушах, как удары отбойного молотка. И с такой же скоростью. И даже если они не слышали меня, то точно должны были почувствовать вибрации, которые передавались земле от моего тела. Ведь я был совсем рядом, а в ту минуту меня засек бы даже сейсмограф в Суве. Но они ничего не услышали и не почувствовали. Я приник к земле с отчаянием игрока, поставившего все свое состояние на последнюю карту. Мысленно напомнил себе, что все эти рассуждения о жизненной необходимости кислорода придумали доктора. Перестал дышать. Правая рука ныла, костяшки пальцев на руке, сжимающей рукоятку ножа, блестели в лунном свете, как полированная слоновая кость. Лишь большим усилием воли я заставил себя немного ослабить хватку, но все равно за всю жизнь я ничего не держал так крепко, как рукоятку того ножа.

Прошло семь или восемь миллиардов лет. Один за другим трое морских охранников, которые вольно относились к своим обязанностям, как и все морские охранники во всем мире, исчезли из виду. По крайней мере, мне показалось, что они исчезли, пока я не понял, что темное пятно за их спинами – это на самом деле маленький домик. Прошло несколько минут, затем до меня донесся металлический стук и шипение газовой плитки. Кусты рядом со мной опять зашевелились. Я повернул руку с ножом острием вверх. Но куст направился не в мою сторону. Он бесшумно пополз параллельно проволочной изгороди к другому кусту, находящемуся ярдах в тридцати от него, и я заметил, что тот куст слегка зашевелился. Похоже, сегодня ночью здесь собралась целая компания живых кустов. Я передумал и не стал спрашивать у караульных, что они здесь делают. Спрошу как-нибудь в другой раз. В такую ночь умные люди ложатся в постель и размышляют о разных вещах. Если мне удастся вернуться в свою постель и по дороге меня не порвут на клочки собаки и не зарежут китайцы Хьюэлла, я постараюсь все хорошенько обдумать.

Мне удалось вернуться в гостевой домик в целости и сохранности. Пришлось потратить на это полтора часа, причем половину времени я ползком преодолевал первые пятьдесят ярдов, но у меня получилось.

Где-то в пять утра я приподнял уголок шторы со стороны моря и проскользнул в дом. Мари спала, и я не видел смысла будить ее, чтобы поделиться плохими новостями. Я смыл крем для обуви в умывальнике, стоявшем в углу комнаты, и из-за усталости не стал перебинтовывать руку. Сил не осталось даже на то, чтобы обдумать случившееся. Я рухнул в постель и уснул, кажется, раньше, чем моя голова коснулась подушки. И если бы у меня была дюжина рук и каждая пульсировала от боли так же сильно, как моя левая, даже это не помешало бы мне забыться крепким сном.

Четверг, полдень – пятница, 01:30

Проснулся я уже за полдень. Была поднята только та штора, что закрывала вид на лагуну. Я видел мерцающую зеленую воду, ослепительно-белый песок, бледную пастель кораллов, а за лагуной – темные воды океана, над которыми поднималось безоблачное небо. Остальные три шторы висели на месте, поэтому никакой ветерок в комнату не проникал и под соломенной крышей было жарко и душно. Но зато меня никто не тревожил. Левая рука страшно ныла. Но я был жив. И никаких симптомов бешенства не наблюдалось.

Мари Хоупман, в белой блузке и шортах, сидела на стуле возле моей постели. Глаза ясные и отдохнувшие, на щеках румянец – от одного ее вида мне стало еще хуже. Мари улыбнулась, и я понял, что она больше не сердится на меня. А какое нежное выражение лица, намного нежнее, чем тогда, в Лондоне.

– Замечательно выглядишь. Как ты себя чувствуешь? – Оригинальный вопрос, что и говорить.

– Как огурчик. Температура нормальная. Прости, что разбудила, но через полчаса подадут ланч. Профессор велел одному из тех фиджийцев смастерить их, чтобы ты мог добраться до его дома. – Она указала на пару отлично сделанных костылей, прислоненных к стулу. – Или, если хочешь, поешь здесь. Ты, наверное, голодный, но я не стала будить тебя к завтраку.

– Я уснул часов в шесть.

– Тогда понятно.

Я готов был снять шляпу перед ее выдержкой и умением скрывать свое любопытство.

– А ты как себя чувствуешь?

– Кошмарно.

– И выглядишь так же, – честно сказала Мари. – Совсем расклеился.

– Я разваливаюсь на части. Что ты делала утром?

– Профессор мне проходу не дает. Утром мы с ним плавали, и, кажется, ему понравилось. Потом, после завтрака, прогулялись по острову, и он показал мне шахту. – Она вздрогнула с наигранно-серьезным видом. – Только шахты меня совсем не интересуют.