– Попробуйте набрать ее в обратном порядке, – раздраженно ответил Уизерспун. Он стоял справа от меня, держа в руке глиняные черепки. – А теперь, мистер Бентолл, взгляните на это. Хочу обратить ваше особое внимание на…

Но я не обращал ни особого, ни вообще какого-либо внимания на его слова. Я даже не взглянул на черепки. Я смотрел в окно у него за спиной – окно, в котором благодаря горящей керосиновой лампе внутри и непроглядной тьме снаружи почти идеально отражалось все происходящее в комнате[10]. Я смотрел на Хьюэлла и на сейф, который он наклонил немного вперед. Этот сейф весил фунтов триста, не меньше. Поскольку я сидел, наклонившись чуть вправо и закинув левую ногу на правую, моя правая ступня оказывалась прямо у него на пути, если бы он опрокинулся. А в том, что сейф сейчас опрокинется, сомнений не оставалось. Он уже отклонился на фут от стены, и я видел, как Хьюэлл оглянулся, чтобы убедиться, что сейф упадет мне прямо на ногу. Затем он его толкнул.

– О боже! – воскликнул профессор Уизерспун. – Берегитесь!

Вопль ужаса он изобразил отлично и намеренно издал его позднее, чем следовало. Но зря он так старался: я уже понял, что стоит поберечься, и принял меры. Когда сейф полетел мне на ногу, я успел соскользнуть с кресла и поставить ступню набок так, что она встала перпендикулярно падающему сейфу. Подошва у ботинка была толстой, больше полудюйма чистой кожи, и у меня оставался шанс. Не самый надежный, но все же.

Мой крик боли прозвучал совсем не притворно. Ощущение было такое, будто крепкая кожаная подошва разломилась пополам и моя нога вместе с ней. Тем не менее сейф не причинил мне серьезных повреждений.

Я лежал, хватая ртом воздух, сейф придавил меня, не давая встать. Хьюэлл тут же подбежал и поднял его, а Уизерспун оттащил меня в сторону. Я с трудом поднялся, смахнул с себя руку профессора, сделал шаг и тяжело рухнул на пол. В эту ночь полу пришлось несладко, на него все время что-то падало: то сейф, то я.

– Вы… вы сильно ушиблись? – с ужасом и тревогой спросил профессор.

– Ушибся? Нисколечки. Я просто устал и решил полежать. – Я злобно буравил его взглядом, сжимая обеими руками правую ступню. – И насколько далеко, по-вашему, я смогу уйти со сломанной лодыжкой?

Среда, 22:00 – четверг, 05:00

Смиренные извинения, попытка привести пациента в чувство с помощью последних уцелевших капель бренди, наложение шины и перевязка лодыжки – все это заняло минут десять. Затем меня взяли под руки и не то повели, не то потащили обратно в гостевой домик. Мари уже опустила шторы, но я видел пробивавшиеся сквозь них полоски света. Профессор постучал и подождал, пока его впустят.

– Кто… кто здесь? – Мари что-то накинула себе на плечи, и в свете керосиновой лампы вокруг ее светлой головы образовался мягкий ореол.

– Миссис Бентолл, вам не нужно беспокоиться, – ласково сказал Уизерспун. – Но с вашим мужем произошло небольшое происшествие. К сожалению, он повредил ногу.

– Небольшое происшествие? – взвыл я. – Повредил ногу? Я сломал себе чертову лодыжку!

Оттолкнув поддерживавшие меня руки, я попытался войти, споткнулся, закричал и растянулся на полу гостевого домика. Похоже, я здорово приноровился измерять своим телом пол, выходило даже быстрее, чем линейкой. Мари сказала что-то пронзительным от волнения голосом, однако я так громко стонал, что не расслышал. Она присела рядом со мной на корточки, но профессор осторожно помог ей встать, а Хьюэлл поднял меня на руки и отнес на мою кровать. Надо сказать, что весил я под двести фунтов, но он поднял и уложил меня так же легко, как девочка – свою куклу, правда без такой же нежности. Впрочем, кровать была прочнее, чем могло показаться на первый взгляд, и я не свалился на пол. Еще немного постонав, я приподнялся на локтях и позволил им полюбоваться на безмолвные страдания немногословного англичанина, время от времени морщась и жмурясь, чтобы до них точно дошло.

Профессор Уизерспун, запинаясь, рассказал о случившемся, по крайней мере изложил свою версию произошедшего. У него получилась довольно убедительная история о том, как заклинило кодовый замок, а из-за неровного пола сейф потерял устойчивость. Мари слушала его в гробовом молчании. Если она в тот момент играла, то стоило признать, что эта женщина ошиблась с выбором профессии: из нее могла получиться потрясающая актриса. Учащенное дыхание, поджатые губы, слегка раздутые ноздри, крепко стиснутые кулаки – все это я еще мог понять. Но чтобы добиться такой бледности на лице, требовалось вложить всю свою душу. Когда Уизерспун закончил рассказ, я даже подумал, что она сейчас набросится на него. Похоже, что грозный громила Хьюэлл совершенно не напугал ее. Однако Мари взяла себя в руки и сказала ледяным голосом:

– Большое спасибо вам обоим за то, что привели моего мужа домой. Так любезно с вашей стороны. Я не сомневаюсь, что это была случайность. Спокойной ночи.

Такой ответ просто не оставлял маневра для продолжения разговора, поэтому они ушли, выразив надежду, что завтра мне станет легче. Свои истинные мысли эти двое оставили при себе, и к тому же они забыли уточнить, как сломанная кость может срастись за одну ночь. Секунд десять Мари смотрела им вслед, а затем прошептала:

– Он… он такой страшный, правда? Как будто явился из тьмы веков.

– Красавчиком его не назовешь. Испугалась?

– Нет, конечно.

Мари еще несколько секунд простояла неподвижно, вздохнула, повернулась и села на край моей кровати. Некоторое время она смотрела на меня, как человек, сомневающийся или пытающийся принять какое-то решение, потом положила свои холодные ладони мне на лоб, провела кончиками пальцев по волосам и, поставив ладони на подушку по обе стороны от моей головы, оперлась на них. Она улыбнулась, но ее улыбка была невеселой, а карие глаза потемнели от тревоги.

– Мне так жаль, что с тобой это случилось, – тихо проговорила она. – Очень больно, Джонни?

Она никогда не называла меня так раньше.

– Ужасно.

Я обхватил ее одной рукой за шею и притянул к себе, пока ее голова не коснулась моей подушки. Мари не сопротивлялась. Судя по всему, она еще не оправилась от потрясения, вызванного знакомством с Хьюэллом. А может, просто решила пойти на поводу у больного. Ее щека была нежной, как лепесток цветка, от нее пахло солнцем и морем. Я прижался губами к ее уху и прошептал:

– Сходи посмотри, действительно ли они ушли.

Она замерла, словно дотронулась до оголенного провода, затем быстро оттолкнулась от кровати, встала и заглянула сквозь щели в шторе.

– Они оба сейчас в гостиной у профессора, – сказала Мари тихим голосом. – Ставят на место сейф.

– Погаси свет.

Мари подошла к столику, закрутила фитиль, прикрыла ладонью стеклянный колпак и дунула. Комната погрузилась во тьму. Я быстро сел на кровати, отодрал несколько ярдов медицинского пластыря, которым они обмотали шину и лодыжку, и тихо выругался из-за того, что он сильно прилип к коже. Отложив шину в сторону, я встал и попробовал попрыгать на правой ноге. Прыгал я почти так же хорошо, как и раньше, только большой палец немного болел – он принял на себя основной вес сейфа, когда согнулась подошва. Я попрыгал еще немного – все было в порядке. Тогда я сел и начал надевать носок и ботинок.

– Что ты делаешь? – спросила Мари, и я не без сожаления констатировал, что в ее голосе больше не слышалось такого же тихого участия, как прежде.

– Решил кое-что проверить, – тихо ответил я. – Похоже, моя старая добрая нога еще немного послужит мне.

– Но кость… я думала, ты ее сломал.

– Вот такое быстрое естественное восстановление.

Я подвигал ногой в ботинке и ничего не почувствовал. Затем рассказал ей о случившемся.

– Тебе доставляет удовольствие дурачить меня?

Я уже привык к женской несправедливости и не стал обращать внимание на этот вопрос. Мари умная и должна понять свою неправоту, по крайней мере, когда немного остынет. Зачем ей нужно остывать, я не знал, но, если ее температура немного опустится, она осознает, каких весомых преимуществ я добился, убедив всех, что не смогу самостоятельно передвигаться.