Я услышал, как она легла в свою кровать и тихо сказала:

– Ты просил меня сосчитать, сколько китайцев войдет и выйдет из того длинного барака.

– И сколько же?

– Восемнадцать.

– Восемнадцать! – Я насчитал только восемь.

– Да, восемнадцать.

– Не заметила, что они несли с собой, когда выходили?

– Никто не выходил. По крайней мере, пока не стемнело.

– Так-так. Где фонарик?

– У меня под подушкой. Вот, держи.

Она отвернулась, и вскоре я услышал ее медленное ровное дыхание, но я знал, что она не спит. Я оторвал полоску от пластыря и заклеил ею стекло фонарика, оставив только маленькое отверстие посередине диаметром в четверть дюйма. Затем встал около щели в шторе, через которую был виден профессорский дом. Хьюэлл ушел к себе вскоре после одиннадцати вечера. В его доме зажегся свет и через десять минут погас.

Тогда я прошел к шкафу, куда слуга-китаец сложил нашу одежду, порылся в нем, светя себе тонким лучом фонарика, нашел серые фланелевые брюки и синюю рубашку и быстро переоделся в темноте. Полковник Рейн не одобрил бы ночную прогулку в белой одежде. После этого я вернулся к кровати Мари и тихо сказал:

– Ты ведь не спишь?

– Что тебе нужно? – В ее голосе не ощущалось ни капли теплоты.

– Мари, послушай, не будь дурочкой. Чтобы обмануть их, мне пришлось обманывать и тебя, пока они находились здесь. Неужели ты не понимаешь, какое это преимущество, если тебя считают полностью обездвиженным? Чего ты от меня ждала? Что я появлюсь в дверях, опираясь на Хьюэлла и профессора, и радостно пропою: «Не волнуйся, дорогая! Это всего лишь шутка!»?

– Нет, конечно, – сказала она после минуты молчания. – Так что ты хотел? Просто высказать мне все это?

– На самом деле нет. Дело касается твоих бровей.

– Чего?

– Бровей. Ты блондинка, а брови у тебя темные. Они настоящие? Я про цвет.

– С тобой точно все в порядке?

– Мне нужно чем-то затемнить лицо. И я подумал, может, у тебя есть тушь…

– Что же ты сразу не сказал, вместо того чтобы умничать? – Разумом она явно понимала, что меня стоит простить, но что-то не позволяло ей сделать это. – У меня нет туши. Только черный крем для обуви. В верхнем ящике справа.

Я вздрогнул при мысли, что придется мазать этим лицо, но все равно поблагодарил Мари и отошел от ее кровати. Через час я и вовсе ушел. Заправил кровать так, чтобы создать впечатление, будто в ней кто-то лежит, осмотрел дом со всех сторон на случай, если около него дежурят заинтересованные зрители, и вышел через заднюю часть. Просто приподнял штору и прополз под ней. Никаких криков, воплей и выстрелов не последовало. Бентолл ушел, никем не замеченный, чему он остался несказанно рад. В темноте меня невозможно было разглядеть с пяти ярдов, хотя ветер разносил запах гуталина на расстояние раз в десять больше. Но тут ничего не поделаешь.

На первом отрезке моего пути к дому профессора было не так уж важно, функционирует моя нога или нет. Из хижины Хьюэлла или из барака для рабочих мой силуэт был бы отчетливо виден на фоне моря и белого блестящего песка. Поэтому я пополз на четвереньках, пока не оказался за домом профессора, где меня уже никто не смог бы увидеть.

Оказавшись за углом, я медленно и бесшумно встал и прижался к стене. Три больших тихих шага, и я уже около двери черного хода.

Не успев начать, я потерпел неудачу. Входная дверь была деревянной и на петлях, поэтому я предполагал, что и у черного хода будет такая же. Но там оказалась тростниковая занавеска из бамбука, и едва я дотронулся до нее, как она начала шелестеть и шуршать, словно сотня далеких кастаньет. Я приник к двери, крепко сжимая фонарик в руке. Прошло пять минут, но ничего не случилось, и никто не пришел, а когда наконец легкое дуновение ветра коснулось моего лица, бамбук снова зашуршал. Две минуты мне понадобилось на то, чтобы, не производя особого шума, собрать в кулак двадцать стеблей бамбука, две секунды, чтобы проникнуть в дом, и еще две минуты, чтобы вернуть бамбук на место. Ночь была не очень теплой, но я чувствовал, как пот стекает со лба мне на глаза. Я вытер его, прикрыл ладонью крошечное отверстие в центре фонаря, осторожно включил его и направился в кухню.

Я не ожидал обнаружить здесь что-то необычное, нетипичное для кухни. Так и случилось. Но в шкафчике для столовых приборов я нашел то, что искал. У Томми была отличная коллекция разделочных ножей, наточенных остро, как бритва. Я выбрал одного красавца с десятидюймовым лезвием треугольной формы, с одной стороны зазубренным, с другой – гладким. У рукоятки лезвие было два дюйма в ширину, затем постепенно сужалось до точки на конце. И эта точка была острой, как ланцет хирурга. Лучше, чем ничего. Намного лучше, если воткнуть его между ребрами, даже Хьюэллу такой удар не покажется щекоткой. Я аккуратно завернул нож в кухонное полотенце и заткнул себе за пояс.

Кухонная дверь, ведущая в главный коридор, была деревянной – вероятно, чтобы сдерживать запахи еды и не позволять им распространяться по всему дому. Она открылась внутрь на смазанных кожаных петлях. Я вышел в коридор и замер, прислушиваясь. Особенно долго прислушиваться не пришлось. Профессор спал совсем не бесшумно, и я легко определил, что его храп доносится из комнаты с открытой дверью примерно в десяти футах по коридору справа от меня. Я не знал, где спит мальчик-китаец, и не видел, чтобы тот покидал дом, значит он находился в какой-нибудь другой комнате, но где именно, я не собирался выяснять. Такие, как он, обычно спят чутко. Я надеялся, что гнусавый храп профессора заглушит любой шум, который я могу произвести. Но в гостиную я все равно пробирался, словно кот, крадущийся к птице на залитой солнцем лужайке.

Благополучно войдя в комнату, я закрыл за собой дверь, не издав ни малейшего шороха. Тратить время на осмотр комнаты я не стал, поскольку хорошо знал, где нужно искать, и сразу подошел к большому письменному столу с двумя тумбами. Даже если бы направление не подсказала мне блестящая медная проволока, которую я заприметил в соломенной крыше еще утром, когда сидел в плетеном кресле, мой нос безошибочно привел бы меня к цели: слабый, но едкий запах серной кислоты ни с чем не спутаешь.

У большинства подобных столов по обе стороны находятся тумбы с рядами ящиков. Но стол профессора Уизерспуна отличался от них тем, что в каждой тумбочке была всего одна дверца и обе они оказались незапертыми. Да и не было особых причин их запирать. Я открыл сначала дверцу слева и посветил внутрь фонариком.

Тумбочка оказалась большой, примерно тридцать дюймов высотой, восемнадцать шириной и около двух футов глубиной. Вся она была забита кислотными аккумуляторами и сухими батарейками. На верхней полке лежало десять больших, по 2,5 вольта, аккумуляторов в стеклянном корпусе, соединенные последовательно. На нижней полке я обнаружил восемь сухих батареек «Иксайд» по 120 вольт каждая, соединенные параллельно. При такой мощности можно отправить сигнал на Луну. Разумеется, при наличии радиопередатчика.

И радиопередатчик у профессора имелся. Я нашел его в соседней тумбочке. Он занимал ее целиком. Я немного разбираюсь в радиоприемниках, но эта серая металлическая махина с двадцатью, если не больше, шкалами настроек, указателями частот и рукоятками была мне совершенно незнакома. Я присмотрелся и нашел логотип изготовителя: «Радиокорпорация Куруби-Санкова, Осака и Шанхай». Мне это ни о чем не говорило, так же как несколько китайских иероглифов, выгравированных ниже. Длина волны и названия принимающих станций на указателе передаваемых волн обозначались на китайском и английском, а индикатор был установлен на Фучжоу. Возможно, профессор Уизерспун по доброте душевной позволял скучающим по дому рабочим общаться с родственниками в Китае? Хотя могло быть и другое объяснение.

Я тихо закрыл дверцу тумбочки и сосредоточил внимание на том, что находилось сверху. Профессор как будто предвидел мой визит и даже не опустил крышку своего столика-бюро; после пяти минут методичных поисков я понял причину его неосмотрительности. Ни на столе, ни в ящиках, на полках не оказалось ничего стоящего. Я уже собирался завершить поиски и потихоньку сматывать удочки, когда мой взгляд упал на совершенно заурядный предмет – настольный бювар в кожаном четырехугольном переплете. Я вытащил из него пачку промокательной бумаги и обнаружил листок тончайшего пергамента, спрятанного между нижними промокашками.