На этом листке был отпечатан на машинке список из шести строк. В каждой строке содержались названия из двух слов через дефис и восемь цифр. Первая строка была следующей: «Пеликан-Такисамару 20007815», вторая: «Линкьян-Хаветта 10346925». И еще четыре похожие строчки с ничего не значащими названиями и комбинациями цифр.

Внизу, после значительного отступа, еще одна строка: «Каждый час 46 Томбола».

Мне это ровным счетом ничего не говорило. Совершенно бесполезная информация, если она вообще имела какой-то смысл. Хотя, возможно, я заполучил необычайно важный код. В любом случае сейчас пользы от него не было никакой, однако он мог пригодиться мне впоследствии. Полковник Рейн считал, что у меня фотографическая память, но точно не для такой галиматьи. Я взял со стола профессора карандаш и лист бумаги, переписал весь текст, вернул пергамент на место, снял ботинок, свернул лист, замотал его в водонепроницаемый полиэтилен и положил в носок себе под подошву. Мне совсем не хотелось опять пробираться в кухню через коридор, поэтому я вылез в окно, находившееся с противоположной стороны от дома Хьюэлла и рабочих бараков.

Через двадцать минут я отполз на достаточное расстояние от всех домов и с трудом поднялся на ноги. Передвигаться подобным образом мне не приходилось с младенческого возраста, и я утратил сноровку; к тому же за все эти годы мои конечности стали совершенно непригодными для такого передвижения и ужасно болели, однако были в не худшем состоянии, чем одежда, которая их прикрывала.

Почти все небо заволокло тучами, но время от времени в просветах между облаками появлялась полная луна, и мне приходилось прятаться за ближайшим кустом и ждать, пока небо снова потемнеет. Я двигался вдоль железнодорожных рельсов, которые вели от камнедробилки, огибали сушильный комплекс и тянулись к южной, а затем, вероятно, к западной части острова. Мне стало интересно, куда именно они ведут. Профессор Уизерспун старательно воздерживался от упоминаний о том, что находится на противоположной части острова, однако, несмотря на свою осторожность, оказался слишком болтливым. Он рассказал мне, что фосфатная компания добывала около тысячи тонн породы в день, а поскольку ее здесь больше не было, значит ее куда-то вывозили. Для этого нужно было судно, причем большое судно, а ни одно большое судно не смогло бы пришвартоваться к плавучему пирсу из связанных бревен возле дома профессора, даже если бы ему удалось преодолеть мелководье лагуны, что само по себе выглядело невероятным. Здесь требовалось что-то намного более основательное – каменный или бетонный причал, возможно построенный из коралловых блоков, а также кран или приемный бункер с наклонным загрузочным желобом. Видимо, профессор Уизерспун не хотел, чтобы я ходил в ту сторону.

Через несколько секунд я и сам пожалел, что отправился туда. Не успел я перебраться через небольшую дренажную канаву, по которой тонкий, едва видимый за густыми зарослями кустарника ручеек стекал с горы в море, и пройти всего несколько шагов, как позади раздался мягкий, крадущийся топот ног, что-то тяжелое ударило меня в спину и, прежде чем я успел отреагировать, кто-то впился мне в левую руку прямо над локтем со звериной яростью и силой медвежьего капкана. Руку мгновенно пронзила невыносимая боль.

Хьюэлл. Это была моя первая, инстинктивная реакция, когда я с трудом встал, пошатнулся и чуть снова не упал. Хьюэлл, наверняка это Хьюэлл, у кого еще может быть такая жуткая хватка? Рука болела так, словно ее переломили пополам. Я замахнулся правой рукой и, очертив в воздухе полукруг, со всей силы нанес удар туда, где должен был находиться его живот, однако мой кулак встретил лишь пустоту. Я едва не вывихнул правое плечо, но думать об этом было некогда: меня снова качнуло в сторону, и я с трудом удержался на ногах. Я сражался за то, чтобы сохранить равновесие и сохранить свою жизнь. Потому что напал на меня вовсе не Хьюэлл, а пес размером с волка и такой же сильный.

Я попытался оторвать его от себя правой рукой, но зубы пса еще глубже впились в мою плоть. Я снова стал размахивать правой рукой, стараясь попасть кулаком по его сильному телу, но он держался слева от меня, и я просто не попадал по нему. Ногами тоже не получалось до него достать. Я не мог ударить пса, не мог его стряхнуть, рядом не было ни одного твердого предмета, в который можно было бы его впечатать, и я понимал, что если я попытаюсь упасть на него сверху, то не успею и глазом моргнуть, как он отпустит мою руку и вцепится зубами мне в горло.

Пес весил фунтов восемьдесят или даже девяносто. Его клыки были словно стальные крючья, а когда в вас впиваются стальные крючья, к которым подвешен груз в девяносто фунтов весом, исход очевиден: ваши кожа и мышцы начинают рваться, а запасной кожи и мышц у меня не было. Я чувствовал, что слабею, ощущал, как накатывают волны боли и дурноты, однако в мгновения просветления мой разум снова начинал работать в полную силу. Я без труда дотянулся до ножа, заткнутого за пояс, но мне потребовалось почти десять бесконечных, мучительных секунд, чтобы одной рукой стряхнуть с него полотенце, в которое он был завернут. Дальше все оказалось просто: острие вонзилось в пса чуть ниже грудины и под углом вошло в сердце, практически не встретив сопротивления. Медвежий капкан, сжимавший мне руку, сразу ослаб, и пес умер раньше, чем свалился на землю.

Я не знал, какой он породы, да меня это и не волновало. Схватив его за тяжелый ошейник с шипами, я подтащил пса к ручейку, через который только что перебрался, и столкнул с низкого берега в воду в том месте, где заросли были особенно густыми. Я подумал, что сверху его вряд ли смогут разглядеть, но не рискнул включать фонарик и проверять. На всякий случай придавил тело тяжелыми камнями, чтобы после сильного дождя, когда ручей выйдет из берегов, тело не вынесло на поверхность. Затем лег лицом вниз у ручья и пролежал так минут пять, пока острая боль, потрясение и тошнота не отступили, а учащенный пульс и сердцебиение не пришли в норму. И это были тяжелые минуты.

Снимать рубашку и майку тоже оказалось занятием не из приятных, рука уже начала неметь, но мне все же удалось промыть рану в проточной воде. К счастью, вода была пресной, а не соленой. Я подумал, что если собака болела бешенством, то польза от этого мытья примерно такая же, как если бы я промыл рану после укуса королевской кобры. Но волноваться по этому поводу было бессмысленно, так что я, как мог, перевязал руку полосками, оторванными от майки, натянул рубашку, выбрался на берег и снова пошел вдоль рельсов. Нож я больше не заворачивал в тряпку и держал его в правой руке. Меня трясло от неудержимой ярости, леденящей душу и тело. И настроен я был весьма враждебно.

Я уже почти добрался до южной части острова. Деревья здесь не росли, только редкий низкий кустарник, за которым можно спрятаться, лишь распластавшись на земле, а у меня не было никакого желания делать это. Впрочем, я еще не окончательно выжил из ума, и, когда луна прорвалась сквозь завесу облаков, я все же упал на живот и выглянул из-за куста, неспособного послужить надежным укрытием даже кролику.

При ярком лунном свете я разглядел, что мои первые впечатления об острове, полученные, когда я на рассвете смотрел на него с рифа, оказались не совсем верными. Утренний туман окутал его на юге, скрыв истинные очертания. У подножия горы действительно пролегала узкая полоса равнины, которая, судя по всему, опоясывала весь остров, но здесь она оказалась намного уже, чем на востоке. Более того, вместо пологого спуска от подножия горы к морю здесь, наоборот, от берега шел пологий склон к подножию горы. Это могло означать только одно: на юге остров, скорее всего, заканчивается обрывом, возможно, даже отвесной скалой. О самой горе у меня тоже сложилось неверное представление, будто ее вершина представляла собой гладкий, круто взмывающий вверх конус. С рифа я не мог рассмотреть огромную расщелину или ущелье, почти полностью рассекавшее гору надвое с южной стороны. Без сомнения, расщелина возникла после той катастрофы, когда северная часть горы скрылась под водой. Таким образом, учитывая конфигурацию острова, добраться с восточной части до западной можно было только по этому узкому равнинному участку у подножия горы, ширина которого составляла не более ста двадцати ярдов.