Хьюэлл был не в настроении для пустой болтовни. Он достал пистолет, жестом велел Хангу покинуть барак, с каменным лицом окинул нас взглядом и произнес всего одно слово:

– Выходим.

Мы вышли. Как и на другой стороне острова, здесь почти не было деревьев и кустов, кроме нескольких пальм на берегу у самой воды. Склон горы с этой стороны оказался намного круче, отсюда хорошо просматривалась расщелина, рассекавшая гору, а один из отрогов, спускавшийся с северо-востока, скрывал от нас запад и север.

Хьюэлл не дал нам времени полюбоваться видами. Он разделил нас на две колонны и приказал заложить руки за голову; я этот приказ проигнорировал, поскольку все равно не смог бы поднять больную руку, а он и не настаивал. Затем нас повели на северо-запад через невысокий скалистый отрог.

Через триста ярдов, когда мы преодолели первый отрог, а второй еще лежал впереди, я заметил справа, где-то в пятидесяти ярдах от нас, груду обломков породы, судя по всему появившихся здесь совсем недавно. Мне не удалось рассмотреть, что за ними находилось, но я и так все понял: именно здесь Уизерспун и Хьюэлл выбрались сегодня утром на поверхность из туннеля. Я осторожно огляделся, стараясь определить расположение этого места относительно всех остальных ориентиров и хорошенько запомнить, чтобы без труда найти потом даже в темноте. И невольно удивился моей неизлечимой страсти собирать и хранить самую бесполезную информацию.

Пять минут спустя мы перебрались через невысокий гребень второго отрога, и перед нами раскинулась равнина, находившаяся в западной части острова. Ее пока скрывала тень от горы, но теперь уже окончательно рассвело, и я смог все хорошенько разглядеть.

Равнина оказалась больше, чем на востоке, но не намного. Примерно милю в длину с севера на юг и четыреста ярдов шириной от моря до подножия горы. И ни одного деревца. На юго-западе в сверкающую воду лагуны уходил пирс. С того места, где мы стояли, – это ярдов четыреста или пятьсот, – казалось, что он бетонный, но, скорее всего, его сделали из коралловых блоков. В самом конце пирса на рельсах, широко расставив опоры, стоял тяжелый кран. Точно такие же я видел в ремонтных доках, где их использовали для починки кораблей. Башня и стрела без противовеса были установлены на приводных роликах. Вероятно, кран использовала фосфатная компания для загрузки своих судов. И скорее всего, именно его наличие стало одним из главных факторов, почему на флоте решили разместить пусковую установку именно здесь. Нечасто удается найти готовое разгрузочное оборудование с пирсом и краном, способное поднимать груз до тридцати тонн, да еще на необитаемом острове посреди Тихого океана.

Вдоль пирса тянулись еще две полоски узких рельсов. Скорее всего, несколько лет назад по одной такой узкоколейке ехали вагончики, груженные фосфатом, а по другой они возвращались обратно, уже пустые. Сейчас одна из рельсовых дорог спускалась с пирса и, петляя, уходила на юг, к фосфатной шахте. Рельсы на ней проржавели и заросли травой. Но другую дорогу разобрали и заменили рельсы на новые, блестящие. Они уходили вглубь острова примерно на пару сотен ярдов. Где-то на середине пути рельсы пересекали необычного вида круглую бетонную площадку диаметром около двадцати пяти ярдов и заканчивались перед похожим на ангар строением примерно в тридцать футов высотой, сорок шириной и сто длиной. Мы стояли позади ангара и не могли рассмотреть его двери, а также то место, где заканчивались рельсы, но можно было предположить, что рельсы заходят внутрь. Ангар ослеплял своей белизной, – казалось, его покрасили белоснежной краской, но на самом деле просто покрыли белым брезентом, вероятно, чтобы отражать солнечные лучи, что позволяло работать внутри здания из гофрированного железа.

Чуть севернее были разбросаны уродливые приземистые модульные постройки, очевидно жилые помещения. Еще дальше на север, примерно в трех четвертях мили от ангара, на земле размещался прямоугольный бетонный блок. С такого расстояния я не мог точно определить его высоту, но не больше двух или трех футов. Из бетона торчало с полдюжины стальных стержней, и на каждом – сканеры или радиоантенны разной конфигурации.

Ханг повел нас к ближайшему и самому большому модульному дому. У входа дежурили двое китайцев с автоматическими карабинами. Один из них кивнул, и Ханг отступил в сторону, пропуская нас через отрытую дверь.

Мы оказались в помещении, где, судя по всему, размещался рядовой состав. Пятнадцать футов в ширину и сорок в длину, с трехъярусными койками вдоль стен, щедро украшенных разнообразными плакатами с полуобнаженными красотками. Между каждой парой трехъярусных коек – шкафчики из трех отделений и очередные плакаты. Четыре обеденных стола, приставленные друг к другу, образовывали один длинный стол, отдраенный дочиста, как и пол, на котором он стоял. В противоположной стене находилась дверь с табличкой «Офицерская комната».

На лавке за двумя дальними столами сидело около двадцати человек, младших офицеров и рядовых. Часть из них были полностью одеты, другие – в нижнем белье. Один лежал на столе, как будто спал, уронив голову на голые руки, покрытые, как и сам стол, запекшейся кровью. Никто из моряков не выглядел потрясенным, испуганным или взволнованным. Они просто сидели с напряженными и сердитыми лицами. Таких людей, скорее всего, нелегко напугать, юнцов среди них не было, для операции постарались набрать самых опытных. Возможно, поэтому Хьюэлл и его сподручные, несмотря на хорошо подготовленную засаду и эффект неожиданности, встретили достойное сопротивление.

На лавке во главе стола сидели в ряд четверо. Как и все остальные, они держали сцепленные в замок руки перед собой. У каждого на плечах – офицерские погоны. Крупный седовласый мужчина слева с распухшим окровавленным ртом, серыми внимательными глазами и четырьмя золотыми полосками, вероятно, был капитаном Гриффитсом. Рядом с ним сидел худой лысоватый мужчина с крючковатым носом и тремя золотыми полосками, разделенными тонкими фиолетовыми. Командир инженерной части. Около него – светловолосый молодой человек с двумя золотыми полосками и одной красной между ними, по всей видимости военный хирург лейтенант Брукман. И наконец, еще один лейтенант – рыжеволосый парнишка со злыми глазами и тонкой белой полоской в том месте, где у него должен был находиться рот.

Пятеро охранников-китайцев расположились вдоль стен, каждый держал в руках по автоматическому карабину. Во главе первого стола, дымя манильской сигарой и держа в руке вместо оружия ротанговую трость, сидел человек, которого я знал как профессора Уизерспуна. В эту минуту у него был какой-то особенно благостный и ученый вид. Однако первое впечатление оказалось обманчивым: когда он повернулся и взглянул на меня, стало ясно, что ничего благостного в его облике нет и в помине. Впервые он предстал перед нами без своих очков с затемненными стеклами, и увиденное мне совершенно не понравилось: необычайно светлые и как будто затянутые пленкой зрачки и отсутствующий взгляд, отчего глаза напоминали дешевые цветные стекляшки. Такие глаза иногда бывают у слепых.

Он взглянул на Хьюэлла и спросил:

– Ну что?

– Ну все, – ответил Хьюэлл. Все присутствующие в комнате, кроме рыжеволосого лейтенанта, уставились на него. Я уже забыл, какое впечатление при первой встрече могла произвести эта похожая на неандертальца глыба. – Мы с ними разобрались. Они что-то заподозрили, и застать врасплох их не удалось, но мы их взяли. Я потерял одного человека.

– Значит, – Уизерспун повернулся к капитану, – все в сборе?

– Гнусные убийцы, – прошептал рыжий. – Вы чудовища! Убили десять моих матросов.

Уизерспун слегка взмахнул тростью, один из охранников вышел вперед и прижал дуло карабина к шее мужчины, сосед которого неподвижно лежал на столе.

– Хватит, – быстро проговорил капитан Гриффитс. – Даю слово, такого больше не повторится.

Уизерспун подал еще один сигнал, и китаец отступил. Я заметил, что на шее матроса остался белый след, а сам он опустил плечи и издал беззвучный глубокий вздох. Хьюэлл кивнул на лежащего рядом с ним мертвеца: