– Да. А ведь оно не заслуживало такого отношения. От проекта пришлось отказаться, потому что лучшие военные и научные умы в Британии – а у нас все-таки имеется парочка таковых – любезно объяснили членам правительства, что «Метеор» совершенно не годится для поставленных задач. Его создавали по образцу американской ракеты типа МБР «Атлас», которой требуется двадцать минут обратного отсчета после первого сигнала тревоги. Для американцев это подходящий вариант. С их системами дальнего обнаружения, современными радиолокационными станциями, инфракрасными детекторами и самолетами-шпионами не составит труда обнаружить след выхлопных газов, оставленный вражеской МБР, и даже если какой-нибудь маньяк нажмет не на ту кнопку, у них есть полчаса, чтобы отреагировать. У нас же в запасе не больше четырех минут. – Харгривс снял очки и старательно протер их, близоруко моргая. – А это значит, что, даже если бы «Метеор» мог взлететь и обратный отсчет начался бы сразу после сигнала, его все равно могла уничтожить советская ракета в пять мегатонн весом за шестнадцать минут до предполагаемого старта.

– Считать я умею, – сказал я. – Не нужно все так подробно объяснять.

– Нам пришлось все подробно объяснять Министерству обороны, – ответил Харгривс. – На это ушло года три или четыре, пока до них дошло. Для военных они оказались весьма сообразительными. Вы посмотрите на наших адмиралов и их линкоры. Еще один существенный недостаток «Метеора» заключался в том, что ему требовалась гигантская стартовая установка. Все эти рампы, платформы, бункеры, громадные цистерны с гелием и жидким азотом, чтобы закачивать керосин и жидкий кислород под давлением, и, наконец, нужно учитывать значительные размеры самой ракеты. Для нее необходима постоянная стационарная установка. Но если учесть, сколько британских и американских самолетов летают над территорией СССР и сколько советских самолетов летают над американской и британской территориями, и это не говоря о том, что британские и американские самолеты летают также над территориями друг друга… иными словами, в США и СССР известно о расположении практически всех стартовых полигонов, а это значит, что их ракеты буквально нацелены друг на друга. Мы же хотели получить в распоряжение ракету, которую можно выпустить немедленно, ракету мобильную и портативную. При существующих типах ракетного топлива это невозможно. Разумеется, керосин не подходил, да и как можно в наше-то время использовать керосин? Хотя большинство американских ракет по-прежнему летают на керосине с жидким кислородом. Тем более речь не шла о водородных жидкостных двигателях, с которыми сейчас работают американцы. Из-за температуры кипения в четыреста двадцать три градуса по Фаренгейту они в десять раз сложнее в управлении, чем любой из существующих ракетных двигателей. К тому же они слишком большие.

– Ведутся работы над цезиевым и ионным топливом, – заметил я.

– Они занимаются этим уже давно. Создали дюжину маленьких конторок, которые работают автономно, а вы ведь знаете старую поговорку про семерых нянек. Итак, осуществить немедленный запуск мобильной ракеты с известными видами топлива не представлялось возможным… пока Фэрфилду не пришла в голову простая и одновременно гениальная идея твердого топлива, в двадцать раз более мощного, чем то, которое используется в американских «Минитменах». Это так просто и так гениально, – признался Харгривс, – что я даже не знаю, как оно работает.

Я тоже этого не знал. Но в свое время я получил от Фэрфилда достаточно сведений, чтобы разобраться в этом вопросе. И все же здесь и сейчас я не стал бы этим заниматься.

– Вы уверены, что на этом топливе можно запустить ракету? – спросил я.

– Да, уверены. По крайней мере, в малых масштабах. Доктор Фэрфилд начинил специально сконструированную миниатюрную ракету зарядом в двадцать восемь фунтов и выпустил ее с необитаемого острова у западного побережья Шотландии. Она взлетела, как и предполагал Фэрфилд. Сначала скорость была значительно меньше, чем у обычных ракет. – Харгривс улыбнулся своим воспоминаниям. – Но потом ракета стала разгоняться. Мы, то есть наши радары, потеряли ее на высоте в шестьдесят тысяч футов. И она все продолжала разгоняться, летя со скоростью, близкой к шестнадцати тысячам миль в час. Мы провели еще несколько экспериментов, уменьшили заряд, пока не добились желаемых результатов. Затем мы увеличили вес ракеты, топлива, а также боеголовки и системы управления в четыреста раз. Так и получился «Черный крестоносец».

– Из-за увеличения в четыреста раз могут возникнуть новые факторы.

– Это нам и предстоит выяснить. Поэтому и пригласили вас.

– Американцы знают?

– Нет, – мечтательно улыбнулся Харгривс. – Но мы надеемся, что когда-нибудь узнают. Мы рассчитываем через годик-другой поставить им эти ракеты, которые значительно превышают наши потребности. Они могут переносить водородные бомбы в две тонны весом на расстояние в шесть тысяч миль за пятнадцать минут и развивать скорость до двадцати тысяч миль в час. При весе всего в шестнадцать тонн в сравнении с двумястами, которые весят американские МБР. Восемнадцать футов в высоту против ста. Такую ракету можно перевозить и запускать с торгового или грузопассажирского судна, подводной лодки, поезда или тяжелого грузовика. И запуск производится немедленно. – Он снова улыбнулся, на этот раз не только мечтательно, но и самодовольно. – Янки полюбят «Черного крестоносца».

Я внимательно посмотрел на него:

– То есть вы всерьез верите, что Уизерспун и Хьюэлл работают на американцев?

– Работают на… – Он опустил очки на нос и посмотрел на меня сквозь толстые линзы в роговой оправе удивленными близорукими глазами. – Что, черт возьми, вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что если они не работают на них, то не представляю, как американцы смогут хотя бы взглянуть на «Крестоносца», не то чтобы полюбить его.

Харгривс посмотрел на меня, кивнул и молча отвернулся. Зря я, наверное, так сразу убил весь его научный пыл.

Начинало светать. В бараке все еще горел свет, но сквозь окна виднелись участки светлеющего серого неба. Рука болела так, словно в нее все еще впивались зубы добермана. Я вспомнил о недопитом стакане виски, который оставил на столе, взял его и сказал: «Ваше здоровье». Никто не пожелал мне здоровья в ответ, но я не обратил внимания на столь невежливое поведение и осушил стакан до дна. На лице Фарли, специалиста по инфракрасному наведению, снова заиграл румянец. Вернув себе утраченное мужество, он разразился долгим, полным горечи монологом, в котором постоянно повторялись два слова: «треклятый» и «безобразие». Правда, он ни разу не заикнулся, что будет писать своему представителю в парламенте. Остальные молчали. Никто не смотрел на мертвое тело на полу. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь принес еще виски или хотя бы сказал, где Андерсон взял ту бутылку. Как-то даже нехорошо, что бутылка заботила меня больше, чем человек, который налил мне из нее виски. Но тем утром все шло не так, как надо, а кроме того, прошлое осталось в прошлом, будущее наступит совсем скоро, если, конечно, наступит, а у виски было больше шансов принести пользу, чем у Андерсона, от которого помощи точно ждать уже не приходилось.

Хьюэлл вернулся на рассвете.

Он вернулся на рассвете, и он вернулся один, и забрызганная кровью левая рука красноречиво давала понять, куда подевался его спутник. Похоже, что трое охранников у забора проявили больше бдительности и расторопности, чем он предполагал. Но все же их это не спасло. Если Хьюэлл и переживал из-за ранения, гибели одного из своих людей или убийства трех моряков, то очень умело это скрывал. Я посмотрел на остальных людей в бараке, на их посеревшие, напряженные и испуганные лица – им не нужно было объяснять, что произошло. В других обстоятельствах, в любых других обстоятельствах забавно было бы наблюдать, как меняется выражение лиц: от полного неверия, что такое вообще возможно, до испуганного осознания, что это происходит с ними на самом деле. Но теперь я не находил в этом ничего смешного.