Когда я вернулся, Мари сидела за столом, накрывшись одеялом. Из-под одеяла пробивался тусклый желтый свет, но, как только я осторожно опустил край шторы, заслонявшей от нас море, фонарик тут же погас. Мари вынырнула из-под одеяла и тихо сказала:

– Джонни?

– Это я. Закончила?

– Вот. – Она протянула мне листок.

– Спасибо. – Я сложил его и, убрав в нагрудный карман, объявил: – Веселье начнется минуты через четыре. Когда Хьюэлл и Уизерспун выскочат из дома, выгляни из-за шторы, испуганно вытаращи глаза, нервно сжимая руками неглиже или что там на тебе, и задавай всякие глупые вопросы, которые соответствуют ситуации. Потом повернись в сторону комнаты и, обращаясь якобы ко мне, скажи, чтобы я оставался на месте, ведь я не в состоянии ходить. После этого быстро одевайся. Брюки, носки, рубашку или джемпер, желательно все темное, чтобы прикрыть тело как можно больше. Не самая удачная одежда для купания, но в бикини ты станешь слишком аппетитной закуской для тигровых акул, о которых нам говорил профессор. Затем отсоедини баллончики со средством для отпугивания акул от двух запасных спасательных жилетов и прикрепи их…

– Спасательных жилетов? – перебила она меня. – Мы куда-то поплывем? Но зачем?

– Чтобы спасти наши жизни. Два баллончика и один жилет на человека, так мы быстрее уплывем отсюда.

– Но, Джонни, как же твоя рука? И акулы?

– Моя рука мне все равно не пригодится, если меня убьют, – резко ответил я. – И я скорее предпочту иметь дело с акулами, чем с Хьюэллом. У тебя две минуты. Мне пора.

– Джонни.

– Что такое? – нетерпеливо спросил я.

– Будь осторожен, Джонни.

– Прости. – Я дотронулся до ее щеки в темноте. – Я ужасно неуклюжий, правда.

– Неуклюжий не самое подходящее слово. – Она прижала мою ладонь к своей щеке. – Просто возвращайся, вот и все.

Когда я подобрался к окну профессорского дома, Уизерспун с Хьюэллом все еще готовились к открытию второго фронта. Похоже, совещание проходило удачно. Профессор говорил тихо и решительно, указывая на карту, вероятно какого-то участка Тихого океана, а грубое, словно высеченное из гранита, лицо Хьюэлла время от времени расплывалось в холодной полуулыбке. Они выглядели очень сосредоточенными, но не до такой степени, чтобы забывать о своем пиве. Оно, кажется, совершенно на них не действовало, зато я вдруг почувствовал, как у меня пересохло в горле. И вот я стоял там, ждал и мечтал только о том, как бы заполучить пиво и пистолет. Пиво, чтобы утолить жажду, а пистолет, чтобы разделаться с Хьюэллом и Уизерспуном. «Добрый старина Бентолл, – с горечью подумал я, – ничего у него не ладится. Вечно мечтает о недостижимом». Впрочем, я в очередной раз ошибся, и уже через тридцать секунд одно из моих желаний исполнилось.

Юноша-китаец только что вошел в комнату со свежим запасом пива для стратегов, когда темное продолговатое окно, около которого сидел Хьюэлл, перестало быть темным. Яркая желтая вспышка осветила мрак за бараком китайцев – из дома профессора заднюю часть барака не было видно. Через пять секунд желтый цвет сменился на яркий красновато-оранжевый, когда пламя взмыло на двенадцать или даже двадцать футов, захватив всю крышу целиком. Бензин и сухая солома вместе дают отличную горючую смесь.

Слуга-китаец и профессор сразу это увидели. Для человека, выпившего столько пива, профессор, надо признать, продемонстрировал завидную реакцию. Выкрикнул нечто мало похожее на его обычное «боже мой» или «господи помилуй», вскочил, опрокинув стул, и со скоростью ракеты устремился к выходу. Китаец оказался еще проворнее, но он помешкал секунду, чтобы поставить поднос на ближайшую горизонтальную поверхность, которой оказался бювар на письменном столе, поэтому у выхода они с Уизерспуном очутились одновременно, столкнулись в дверях, и профессор высказал еще одно замечание, не слишком подобающее заслуженному ученому мужу, после чего они скрылись из виду, а Хьюэлл, тяжело топая, побежал следом.

Через пять секунд я уже расположился за столом. Распахнул правую тумбочку, вытащил из нее наушники и пластмассовый телеграфный ключ, провода от которых вели к передатчику. Надел наушники и поставил ключ на стол. На аппарате я заметил колесико и переключатель, находившиеся так близко друг к другу, что логично было предположить их назначение: одним включали прибор в сеть, другим – настраивали частоту. Я повернул колесико и нажал на переключатель. Так и есть. По крайней мере, к сети я точно подключился – в наушниках послышалось характерное потрескивание ожившей антенны.

Мари говорила про низкие частоты, она считала, что именно на них передают сигналы бедствия. Я посмотрел на пять полукруглых шкал настройки, средняя уже загорелась. Уставился на названия восточных городов, написанных на английском и китайском, и попытался понять, где тут, черт побери, длинные волны, а где – короткие.

Я даже не знал, смогу ли услышать в наушниках то, что буду передавать. Отстучал несколько пробных сигналов SOS, но ничего не услышал. Вернул переключатель на исходную позицию, еще раз попытался передать сигнал, и снова ничего. В этот момент я заметил маленький вытяжной переключатель прямо под телеграфным ключом. Потянув его на себя, снова передал сигнал и на этот раз четко услышал его в наушниках. Очевидно, я мог либо одновременно передавать и получать сигнал, либо при желании только передавать его.

На шкалах настройки тонкие черные линии показывали диапазон волн, но никаких цифровых обозначений. Опытный радист легко разобрался бы во всем, но для меня эта задача оказалась не по плечу. Я еще раз внимательно рассмотрел все шкалы и заметил, что у двух верхних внизу виднелась надпись «кГц», а у трех нижних – «мГц». Сначала я не понял, что это, – из-за сильной усталости я плохо соображал и голова болела почти так же сильно, как рука, – но потом меня чудесным образом осенило. «К» – это килогерцы, а «М» – мегагерцы. Верхние шкалы показывают самые длинные волны и низкие частоты. Это я и хотел выяснить, – по крайней мере, я надеялся, что угадал правильно. Я повернул самое левое колесико, которое, как мне показалось, регулировало частоту волн, верхняя шкала засветилась, а центральная погасла.

Затем я повернул колесико для выбора радиостанций в крайнее левое положение и начал передавать сигнал. Послал три сигнала SOS подряд, подождал секунду, повторил процесс, послушал секунды три или четыре, слегка повернул колесико и снова начал передавать сигнал. Утомительная работа, но пиво помогало мне скрасить ее.

Прошло десять минут, за это время я передал сигнал на тридцати с лишним разных частотах. Ничего, никакого ответа. Я посмотрел на часы на стене. Без одной минуты три ночи. Я послал еще один сигнал бедствия. И снова никакого результата.

К тому времени я уже сидел как на иголках. Я все еще видел красный отсвет на стене, но никто не мог дать мне гарантии, что Хьюэлл и профессор будут оставаться на месте пожара, пока не погаснет последний тлеющий уголек. Они могли вернуться в любую секунду, да и каждый, кто случайно пройдет мимо двух окон или открытой двери, увидит меня. А впрочем, какая разница? Если не получится передать сообщение, я так или иначе покойник. Больше всего меня тревожила мысль о двух убитых китайцах в шахте – нашли их или нет. Тогда я стану покойником еще быстрее. Начались ли их поиски после того, как охрана не явилась отчитаться о проделанной работе? Проверил ли профессор, где я нахожусь на самом деле? Обнаружили ли пустую канистру под домом Хьюэлла?.. Поток вопросов казался бесконечным, а вероятность положительных ответов на них была так высока, что меня это сильно расстроило, поэтому я просто перестал их обдумывать. Выпил еще пива и продолжил возиться с аппаратом.

Внезапно в наушниках раздался треск. Я наклонился вперед, как будто это помогло бы мне лучше наладить связь с далеким передатчиком, и повторил сигнал бедствия. В ушах снова зажужжала морзянка, я смог разобрать отдельные буквы, но не получалось сложить их в слова. «Акита Мару, Акита Мару», – сигнал повторился четыре раза. Японское судно. Радист-японец. Бентоллу, как всегда, несказанно везло. Я изменил частоту волн.