– Ты… ты думаешь, за всем стоит профессор?

– Я не знаю, кто он на самом деле. Не забывай про забор из колючей проволоки. Там военные моряки. Возможно, они приехали сюда поразвлечься, но я в этом очень сомневаюсь. На другой стороне острова происходит нечто очень важное и очень секретное. Тот, кто все это организовал, не станет рисковать впустую. Они знают, что Уизерспун здесь, а колючая проволока на самом деле ничего не значит, просто чтобы рабочие не шлялись где попало. Профессора, без сомнения, подвергли самой тщательной проверке. В спецслужбах работают ушлые ребята, и если ему позволили находиться на острове, значит он чист. И ему известно о моряках. Флек и профессор – сообщники. Профессор и моряки тоже сотрудничают. Какой из этого можно сделать вывод?

– Выходит, ты доверяешь профессору? Ты ведь сейчас, в сущности, сказал, что он действует на законных основаниях?

– Я ничего не говорил. Просто размышлял вслух.

– Нет, говорил, – возразила она. – Если моряки его приняли, значит он находится здесь законно. Именно это ты и сказал. Но если так, то почему китайцы ночами ползают на четвереньках у забора, зачем эта собака-убийца и растяжки на дороге?

– Я всего лишь строю догадки. Он мог предупредить своих рабочих держаться подальше от того места, и они знают о собаке и растяжке. И я не утверждаю, что видел его китайцев. Но предполагаю, что это могли быть они. Если на другой стороне острова происходит нечто значительное и секретное, не забывай, что утечка информации может происходить как стараниями сил извне, так и благодаря тем, кто находится внутри системы. У моряков наверняка есть надежные люди на этой стороне, которые следят, чтобы никто не покинул остров. Возможно, профессору об этом известно. Я думаю, что точно известно. Мы и так в последнее десятилетие подарили слишком много секретов коммунистам из-за просчетов в безопасности. Правительство наверняка усвоило уроки.

– Но при чем здесь мы? – в растерянности спросила Мари. – Все так… так ужасно запутано. И как ты объяснишь попытку покалечить тебя?

– Никак. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что я всего лишь жалкая пешка, которой почти в любой шахматной партии жертвуют ради победы.

– Но почему? – не унималась она. – Почему? И что заставило этого безобидного старого тюфяка профессора Уизерспуна…

– Если этот безобидный старый тюфяк – профессор Уизерспун, – мрачно перебил я ее, – то я – майская королева[11].

С минуту стояла тишина, нарушаемая только далеким шумом волн и шелестом пальм на ветру.

– Слушай, может, хватит уже? – устало проговорила она наконец. – Ты же сам говорил, что видел его по телевизору и…

– Внешне он на него очень похож, – согласился я. – И возможно, его фамилия действительно Уизерспун, только он никакой не профессор археологии. Из всех, кого я встречал, он единственный разбирается в археологии хуже меня. Поверь, это само по себе большая редкость.

– Но он так много знает…

– Он не знает ничего! Проштудировал пару книжек по археологии и Полинезии, да и то не больше четверти каждой из них. Даже не выяснил, что в этих краях нет гадюк и малярии, иначе бы не стал об этом говорить. Поэтому он и не хотел, чтобы ты брала его книги. Вдруг ты узнаешь больше его. Времени для этого потребовалось бы совсем немного. Он говорит, что достает глиняные и деревянные изделия из базальта, но лава превратила бы глину в пыль, а дерево спалила бы дотла. Он утверждает, что определяет возраст деревянных находок, опираясь на свой опыт и знания, но любой школьник, знакомый с физикой, скажет, что этот возраст с высокой точностью можно определить с помощью измерения степени распада радиоактивного углерода. Он дал мне понять, что эти памятники старины обнаружены на самой большой на данный момент глубине в сто двадцать футов. Но не меньше десяти миллионов человек знают, что три года назад в Тосканских холмах в угольной шахте нашли скелет возрастом в десять миллионов лет, причем на глубине в шестьсот футов. Что до использования при археологических работах высоковзрывчатого вещества вместо аккуратных раскопок с помощью кирки и лопаты… что ж, лучше не говорить об этом представителям Британского музея. Стариков от таких идей может хватить удар.

– Но… как же все эти древности и диковинки, которые хранятся у них?..

– Они могут быть настоящими. Профессор Уизерспун мог на самом деле начать здесь раскопки, а затем в ВМФ решили, что это отличное прикрытие для их секретной деятельности. Это позволило им закрыть доступ на остров на вполне законных основаниях, и ни у одной из стран не возникнет никаких подозрений, даже если они узнают о присутствии здесь военных моряков. Чем бы они тут ни занимались. При этом раскопки, скорее всего, давно уже закончились, а Уизерспуна тайно заменили на кого-то очень похожего, чтобы он создавал видимость кипучей деятельности на случай неожиданных визитов. Или же эти находки – подделка. Возможно, здесь вообще никогда не проводились археологические работы и все это – блестящая идея кого-то из ВМФ. Опять же, в этом случае им все равно потребовалась бы помощь Уизерспуна, но не обязательно его личное присутствие, вот они и обошлись фальшивым профессором. Не исключено, что эту историю с находками придумали для журналистов. Правительство обратилось к владельцам газет и журналов и убедило их посодействовать в организации этой мистификации. Такое уже случалось и прежде.

– Но там ведь были еще американские газеты и журналы.

– Проект может быть англо-американским.

– Я все равно не понимаю, зачем им тебя калечить, – с сомнением проговорила Мари, – но надеюсь, что какое-нибудь из твоих предположений поможет найти ответ.

– Возможно. Я пока не знаю. Но попытаюсь отыскать ответ сегодня ночью. В шахте.

– Ты… ты с ума сошел? – тихо сказала она. – Ты не в состоянии куда-либо идти!

– Это всего лишь небольшая прогулка. Я справлюсь. С ногами у меня полный порядок.

– Я пойду с тобой.

– Даже и не думай.

– Джонни, пожалуйста!

– Нет.

Мари в отчаянии всплеснула руками:

– Неужели я совсем бесполезна?

– Не говори глупостей. Кто-то должен остаться здесь и держать оборону, а то вдруг они проберутся к нам в дом и обнаружат, что в кроватях никого нет. Пока они слышат дыхание хотя бы одного человека и видят, что рядом с ним вроде как кто-то лежит, они ничего не заподозрят. Я сейчас вздремну пару часов. Почему бы тебе не пойти поболтать еще немного со стариком-профессором? Он с тебя глаз не сводит. Возможно, тебе удастся выяснить у него намного больше, чем мне в шахте.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ну, знаешь, старые приемы в духе Маты Хари, – раздраженно ответил я. – Пошепчешь всякую нежную ерунду в его седую бороду. А потом глазом моргнуть не успеешь, как он размякнет, и кто знает, какие секреты он нежно нашепчет тебе в ответ.

– Ты так считаешь?

– Конечно, почему бы нет? Судя по всему, он питает слабость к женщинам. Причем ко всем, от восемнадцати до восьмидесяти.

– А вдруг он что-то заподозрит?

– Ну и пусть. Какая разница? Главное, добыть у него информацию. Долг превыше удовольствия, ты же понимаешь.

– Ясно, – тихо сказала Мари, вставая. Она протянула мне руку. – Пойдем. Поднимайся.

Я встал и через пару секунд снова плюхнулся на песок. Неожиданностью для меня стала даже не сама пощечина, а та сила, с которой меня наотмашь ударила Мари. Пока я сидел, ощупывая челюсть на предмет вывиха и поражаясь странностям женской натуры, Мари забралась на крутой склон у пляжа и скрылась из виду.

Челюсть, кажется, не пострадала. Немного побаливала, но ничего страшного не случилось. Я встал, подхватил костыли под мышки и заковылял по пляжу. Уже темнело, и без костылей я передвигался бы в три раза быстрее, однако старик мог следить за мной через бинокль ночного видения. С него станется.

Высота обрыва на вершине была всего три фута, но это оказалось все-таки слишком высоко для меня. В конце концов я решил проблему: сел на край и подтянулся, отталкиваясь костылями. Но когда встал, развернулся и сделал шаг, костыли увязли в мягкой почве, и я упал навзничь на песок.