Пару минут мы сидели молча со скорбными лицами, отдавая последнюю дань уважения этому оплоту собачьего человеколюбия, а затем приступили к ланчу.

Когда я проснулся, было еще светло, но солнце уже скрылось за склоном горы. Я почувствовал себя свежим и отдохнувшим, и, хотя отек на руке все еще не сошел, мучительная боль, от которой я страдал все утро, стихла, и я почти не ощущал никакого дискомфорта, пока не начинал ею шевелить.

Мари еще не вернулась. После ланча они с профессором и двумя молодыми фиджийцами отправились ловить каранкса (понятия не имею, что это за рыба), а я вернулся в постель. Профессор пригласил и меня тоже, но исключительно из вежливости. Тем днем у меня не хватило бы сил вытащить даже сардину. Поэтому они ушли без меня. Профессор Уизерспун высказал свои сожаления, извинился и выразил надежду, что я не возражаю против его прогулки с моей женой. Я пожелал им хорошо провести время, и он как-то странно посмотрел на меня. Смысла его взгляда я так и не понял, и все же у меня возникло ощущение, что я допустил какую-то оплошность. Но как бы то ни было, он не стал долго сосредоточиваться на этой теме. Намного больше его интересовал каранкс. Ну и Мари, конечно.

К их возвращению я умылся, побрился и сумел привести себя в более-менее респектабельный вид. Каранкс в тот день не клевал, но, похоже, они не особенно расстроились. Вечером за столом профессор был в ударе – добродушный заботливый хозяин с неиссякаемым запасом интересных историй. Он изо всех сил старался нас развлечь, и, даже не обладая выдающимися дедуктивными способностями, я догадался, что старался он вовсе не ради меня или Хьюэлла, который сидел за столом напротив меня, угрюмый, молчаливый и отстраненный. Мари улыбалась, смеялась и говорила почти так же много, как и профессор. Похоже, она заразилась его обаянием и веселостью. На меня же его благодушие совершенно не подействовало. Перед дневным сном я целый час все тщательно обдумывал и пришел к ужасающим выводам. Меня не так легко напугать, но я хорошо знаю, когда стоит пугаться. И смертный приговор, пожалуй, самый подходящий повод для испуга. А в том, что мне вынесли смертный приговор, сомнений почти не оставалось.

Когда обед закончился, я встал, опираясь руками на стол, потянулся за костылями, поблагодарил профессора за угощение и сказал, что мы больше не можем злоупотреблять его добротой и гостеприимством. Добавив, что нам известно, какой он занятой человек. Профессор начал возражать, но не слишком активно, и поинтересовался, не прислать ли к нам домой книг. Я ответил, что мы будем ему очень признательны, однако сначала мне хочется пройтись немного по пляжу. Он зацокал языком и спросил, не слишком ли я перетруждаю себя, но, когда я ответил, что ему достаточно выглянуть в окно, чтобы убедиться, насколько экономно я стараюсь расходовать свои силы, он после некоторых колебаний согласился со мной.

У меня возникли определенные затруднения на спуске с крутого пригорка к пляжу, зато потом передвигаться стало легко и просто. Песок был сухой и плотно утрамбованный, костыли почти не проваливались в него. Мы прошли пару сотен ярдов по пляжу, стараясь оставаться в поле зрения профессорских окон, пока не оказались на краю лагуны. Там мы сели. Луна, как и прошлой ночью, то ярко светила, то скрывалась за набегающими облаками. Я слышал далекий шелест волн, разбивающихся о рифы в лагуне, и слабое шуршание листьев пальм, покачивающихся на вечернем ветру. И никаких экзотических запахов, характерных для тропиков. Вероятно, фосфатная пыль уничтожила всякую жизнь, кроме самых выносливых растений и деревьев. Я ощущал только запах моря.

Мари нежно прикоснулась пальцами к моей руке:

– Как ты?

– Уже лучше. Хорошо погуляли днем?

– Нет.

– А мне кажется, хорошо. У тебя был такой довольный вид. Узнала что-нибудь полезное?

– Какое там! – с отвращением ответила она. – Он весь день болтал всякую чушь.

– Во всем виноваты «Тайна ночи» и твой внешний вид, – мягко заметил я. – Ты сводишь этого мужчину с ума.

– Зато тебя мне, похоже, свести с ума не удается, – язвительно сказала Мари.

– Да, – согласился я и через пару секунд с горечью добавил: – Меня нельзя свести с того, чего я начисто лишен.

– К чему эта странная скромность?

– Посмотри на пляж, – сказал я. – Тебе не приходило в голову, что четыре или пять дней назад, когда мы еще не вылетели из Лондона, кое-кто уже знал, что мы будем сидеть здесь? Видит бог, если я выберусь отсюда живым, то до конца дней буду пить пиво и играть в блошки. Не по мне такая работа. Однако я оказался прав насчет Флека. Я знал. Он не убийца.

– Ты так быстро перескакиваешь с темы на тему, – запротестовала Мари. – Конечно же, он не стал бы нас убивать. Только не милый капитан Флек. Он просто стукнул бы нас по голове чем-нибудь тяжелым и столкнул за борт. А всю грязную работу сделали бы за него акулы.

– Помнишь, как мы с тобой сидели на верхней палубе? Помнишь, я еще сказал тебе, что чувствую какой-то подвох, но не могу разобраться, в чем он состоит. Помнишь?

– Да, помню.

– Добрый старина Бентолл, – со злостью сказал я. – Он ничего не упускает из виду. Тот вентиляционный люк, с помощью которого мы прослушивали радиорубку, – труба должна была идти не в рубку, а в носовую часть шхуны. Помнишь, как там было душно? Ничего, черт побери, удивительного.

– Только не надо…

– Прости. Но теперь-то ты понимаешь? Он знал, что даже такой дурак, как я, догадается, как прослушивать разговоры в радиорубке через вентиляционную трубу. Ставлю десять к одному, что в трюме он спрятал микрофон, чтобы понять, когда именно Бентолл, этот Эйнштейн из мира шпионажа, совершит ошеломительное открытие. Он знал, что в трюме тараканы и мы не рискнем спать на низких койках, а потом еще Генри отодвинул несколько реек, и по чистой случайности в этом же самом месте мы начали наши поиски консервов и напитков после того, как отказались есть отвратительный завтрак. И еще одно совпадение: как раз за коробками с консервами оказался еще один ряд реек, часть которых были не закреплены. А за этими рейками мы обнаружили спасательные жилеты. Флек, правда, не оставил таблички с надписью: «Спасательные жилеты в этом ящике», но это почти то же самое. Потом Флек хорошенько нагнал на меня страха, причем мимоходом и как будто невзначай. Намекнул, что в семь вечера будет принято окончательное решение: казнить нас или нет. Поэтому мы приникли к вентиляционному люку и, услышав приговор, схватили спасательные жилеты и прыгнули за борт. Готов биться об заклад, что Флек даже ослабил болты на люке, чтобы их проще стало отвинтить. Наверное, я смог бы проделать это одним мизинцем.

– Но… но мы все равно могли утонуть, – медленно возразила Мари. – Не добраться до рифа или лагуны.

– Что? Пропустить цель в шесть миль шириной? Ты тогда еще сказала, что старина Флек слишком часто меняет курс. Так оно и было. Он старался, чтобы мы оказались точно посередине рифа и не проплыли мимо него. Флек даже замедлил ход, чтобы мы не поранились, когда спрыгивали за борт. Не удивлюсь, если он наблюдал за нами и надрывался от смеха, пока Бентолл и Хоупман, два комика-неудачника, неуклюже крались к корме. А те голоса, которые я слышал на рифе ночью? Это Джон и Джеймс плыли на своем каноэ и проверяли, чтобы мы ненароком не заблудились и не подвернули случайно ногу. Боже, как же легко нас облапошили!

Повисло долгое молчание. Я прикурил пару сигарет и протянул одну из них Мари. Луна скрылась за облаками, и в темноте ее лицо превратилось в бледное размытое пятно. Наконец Мари сказала:

– Значит, Флек и профессор… действуют сообща.

– У тебя есть другие варианты?

– Что им от нас нужно?

– Я пока не знаю.

На самом деле я знал, но не мог ей этого рассказать.

– Но… но зачем все эти сложности, когда Флек мог просто приплыть сюда и отдать нас профессору?

– На этот вопрос тоже есть ответ. Тот, кто за всем этим стоит, очень умен. И ничего не делает просто так.