Но пейзажем я любовался недолго. Мне хочется думать, что при других обстоятельствах я, как и любой нормальный человек, смог бы воздать должное красоте этих мест, но не после дождливой и холодной ночи на голом рифе. Намного больше меня заинтересовало каноэ, которое стрелой скользило по зеркальной глади зеленой лагуны.
В каноэ сидели двое, оба – крупные коренастые темнокожие мужчины с копной густых курчавых черных волос. Их весла двигались синхронно, с такой скоростью вонзаясь в сверкающую водную гладь, что я едва мог поверить своим глазам. Они неслись так стремительно, что слетавшие с их весел брызги переливались всеми цветами радуги в лучах восходящего солнца. Подплыв к рифу ярдов на двадцать, гребцы опустили весла в воду, замедлили ход, развернулись и остановились ярдах в двадцати от нас. Один из мужчин спрыгнул, оказавшись по пояс в воде, вброд добрался до рифа и ловко забрался на него. Он был босым, но острые кораллы, похоже, не вызвали у него никаких затруднений. Лицо его выражало нечто среднее между изумлением и благодушием, и со стороны такая гримаса могла показаться даже комичной. Удивление у него вызвала пара белых людей, очутившихся спозаранку на рифе, а радовался он миру, который казался ему прекрасным. Такие лица нечасто можно встретить, но, увидев их, вы уже ни с чем их не спутаете. В конце концов благодушие и радость окончательно вытеснили изумление. Он улыбнулся во весь рот ослепительной улыбкой и сказал что-то, но я не понял ни слова.
Он догадался, что я его не понимаю, и не стал терять время зря. Взглянув на Мари, мужчина покачал головой и поцокал языком. От его взгляда явно не ускользнула бледность ее лица, неестественный румянец на щеках и лиловые круги под глазами. Затем он снова улыбнулся, наклонил голову, словно в приветствии, поднял Мари на руки и понес к каноэ. Я поплелся за ним следом, таща две канистры из-под воды.
На каноэ имелась мачта, но, поскольку ветра не было, пришлось грести к острову. Точнее, гребли двое фиджийцев, а я с радостью предоставил им такую возможность. Если бы я управлял каноэ с такой же скоростью, то через пять минут начал бы хрипеть и задыхаться, а через десять оказался бы на больничной койке. На Королевской регате в Хенли эти двое точно произвели бы сенсацию. Двадцать минут они гребли без перерыва, пока не пересекли лагуну, так энергично вспенивая воду, будто за нами гналось Лох-несское чудовище. При этом они находили время и силы, чтобы болтать и смеяться всю дорогу. Я подумал, что если и остальные обитатели острова такие же, то мы попали в надежные руки.
В том, что существуют и другие обитатели, я не сомневался. Когда мы подплыли ближе к берегу, я насчитал не меньше полдюжины хижин на сваях, приподнимавших их фута на три над землей, и с огромными соломенными крышами, круто спускавшимися почти до земли. В домах не было ни окон, ни дверей, что и понятно, ведь стен там тоже не было. Исключение составлял один, самый большой дом на поляне около берега, рядом с кокосовыми пальмами. Остальные хижины находились поодаль, южнее. Еще дальше на юге, словно бельмо на глазу, торчала старомодная камнедробильная установка из металла и рифленого железа и загрузочный бункер. За ними – длинный низкий барак с покатой крышей из рифленого железа. В таком месте, наверное, особенно приятно работать, когда солнце стоит в зените.
Мы свернули направо, к маленькому причалу – даже не полноценной пристани с анкерными сваями, а плавучей платформе из связанных между собой бревен, прикрученной веревками к паре пеньков на берегу. В этот момент я увидел человека, лежавшего неподалеку. Белый мужчина принимал солнечные ванны. Худой жилистый старик с густой седой бородой, в темных очках и в измятом полотенце, прикрывавшем стратегический участок ниже талии. Казалось, что он спит, но я ошибся. Когда нос каноэ вонзился в песок, он резко сел, сдернул с себя темные очки, близоруко щурясь, посмотрел в нашу сторону, затем выкопал из песка еще одни очки со слегка тонированными стеклами, водрузил их на нос, взволнованно воскликнул: «Господи помилуй!» – вскочил с необычным для такого старикана проворством и, обмотав полотенцем бедра, поспешил к ближайшей хижине с соломенной крышей.
– А ты умеешь произвести впечатление, дорогая, – пробормотал я. – Несмотря на все невзгоды, ты смогла поразить этого старикана, а ведь ему уже лет девяносто девять, не меньше.
– Кажется, он не очень-то нам обрадовался, – с сомнением ответила Мари и улыбнулась крупному мужчине, который поднял ее из каноэ и осторожно поставил на песок. – Может, он живет здесь отшельником? Может, он сбежал на острова и меньше всего хотел бы увидеть других белых людей?
– Он помчался надевать свои лучшие шмотки, – уверенно заявил я. – Через минуту вернется и окажет нам самый радушный прием.
Старик действительно вернулся. Не успели мы дойти до края пляжа, как он вышел из хижины в белой рубашке, белых парусиновых штанах и с панамой на голове. У него была седая борода, длинные седые усы и густые седые волосы. Точная копия Буффало Билла[8], если бы тот оделся во все белое, как это принято в тропиках, и нацепил соломенную шляпу.
Тяжело дыша, старик поспешил нам навстречу с протянутой рукой. Я не ошибся насчет теплого приема, но возраст определил неверно. Ему было не больше шестидесяти. Может, даже лет пятьдесят пять, и выглядел он очень даже неплохо для своего возраста.
– Господи помилуй! Господи помилуй! – Он жал нам руки с таким воодушевлением, словно мы выиграли для него главный приз в лотерее. – Какой сюрприз! Я с утречка окунулся, а потом, знаете, решил немного обсохнуть… глазам поверить не могу! Откуда вы взялись? Нет-нет, не отвечайте сейчас. Пройдемте в мой дом. Чудесный сюрприз, чудесный!
Старик побежал в обратную сторону, при каждом шаге повторяя: «Господи помилуй!»
Мари улыбнулась мне, и мы пошли за ним.
Он провел нас по короткой тропинке в усыпанный белой галькой двор, затем мы поднялись по деревянной лестнице из шести ступенек и оказались в доме. Как и остальные хижины, он стоял на сваях, но, войдя внутрь, я понял, чем этот дом отличался от остальных и почему. У него были стены, вдоль которых стояли книжные шкафы и застекленные витрины, занимавшие три четверти всего пространства. Между ними помещались двери и оконные проемы без стекол, их заменяли сплетенные из листьев пальм шторы, которые при желании поднимались и опускались. В доме пахло чем-то особенным, но поначалу я не мог понять, чем именно. Пол был выложен ветвями, вероятно, кокосовых пальм, они лежали поперек тесно уложенных балок. Потолка как такового не было, только потолочные балки, поставленные под острым углом друг к другу, и соломенная крыша. Эту крышу я рассматривал довольно долго и с большим интересом. В углу стоял старый стол с выдвижной крышкой, а у внутренней стены – большой сейф. На полу – яркая соломенная циновка, заставленная низенькими, но удобными на вид плетеными креслами и диванами, около каждого из которых стоял низкий столик. Довольно уютная комната, особенно когда под рукой есть бутылка со спиртным.
Старик (из-за седой бороды и усов по-другому воспринимать его не получалось), похоже, умел читать мысли.
– Присаживайтесь, присаживайтесь, располагайтесь поудобнее. Не хотите чего-нибудь выпить? Да, конечно, это в первую очередь. Вам это очень нужно. – Он схватил маленький колокольчик и так яростно затряс им, словно собирался проверить, как долго тот продержится, пока не развалится в его руке. Поставив колокольчик на место, старик взглянул на меня. – Кажется, еще рановато для виски?
– Только не сегодня утром.
– А вы, юная леди? Может, бренди? Что скажете? Бренди?
– Спасибо. – Она улыбнулась ему так нежно, как никогда не улыбалась мне, и я заметил, что старик буквально расплылся от счастья. – Вы очень добры.
Едва я успел подумать, что его отрывистая речь с постоянным повторением слов и фраз может стать довольно утомительной, если мы задержимся здесь надолго, и что его голос кажется мне смутно знакомым, как дверь открылась и вошел молодой китаец. Он был очень маленького роста, худой как скелет, в костюме цвета хаки. Свою лицевую мускулатуру он, судя по всему, использовал только для того, чтобы всегда сохранять бесстрастный вид. Увидев нас, он даже не моргнул.
