– Мари, в чем дело? Понимаю, это не отель «Гранд-Пасифик», но мы хотя бы живы.

– Да. – И после паузы будничным тоном: – Я думала, что умру сегодня вечером. Ожидала смерти. Я была так уверена в этом, что теперь испытываю что-то вроде… разочарования. Никак не могу осознать, что все это происходит на самом деле. Понимаешь?

– Нет. Почему ты была так уверена в… – Я осекся. – Только не говори, что ты по-прежнему думаешь о тех же глупостях?

Она кивнула в темноте. Я скорее почувствовал движение одеяла, чем увидел это.

– Прости, мне очень жаль. Но я ничего не могу поделать. Может, я сошла с ума? Раньше такого не бывало, – беспомощно сказала она. – Представь, что ты пытаешься заглянуть в будущее, но ничего не видишь. А если и удается мельком что-то рассмотреть, то тебя там нет. Как будто между тобой и завтрашним днем опустили занавес, и, поскольку ты ничего не видишь, тебе кажется, что ничего и не существует. Никакого будущего.

– Суеверный бред! – отрезал я. – Ты устала, неважно себя чувствуешь, промокла, вся дрожишь, поэтому и лезут в голову всякие нездоровые фантазии. Пользы от тебя сейчас никакой. Я уже не знаю, что и думать. То мне кажется, что полковник Рейн был прав и ты станешь для меня первоклассным напарником в этом гиблом деле, а то я начинаю сомневаться, не окажешься ли ты мертвым грузом, который утащит и меня на дно. – Это было жестоко, но на самом деле я желал ей только добра. – Одному богу известно, как тебе удавалось столько времени заниматься этим ремеслом.

– Я же сказала, у меня такого раньше никогда не бывало. Действительно суеверный бред, я больше не заговорю об этом. – Она дотронулась до моей руки. – Это так несправедливо по отношению к тебе. Извини.

Никакой гордости я при этом не почувствовал. Просто не стал продолжать разговор и вернулся к созерцанию южных вод Тихого океана. И вскоре пришел к выводу, что эти места не вызывают у меня ни малейшего интереса. Дожди здесь – хуже некуда, кораллы – острые и опасные, а по морям рыскают опасные типы, способные, не моргнув глазом, прикончить любого. Ну и чтобы окончательно развеять всяческие иллюзии, нас ожидала холодная ночка. Под мокрым, липнущим к телу одеялом я продрог и покрылся холодным потом, нас обоих била неукротимая дрожь, которая только усилилась с приближением ночи. В какой-то момент мне даже показалось, что разумнее было бы лечь на поверхность теплой морской воды и провести ночь там. Но когда я решил проверить эту теорию и ненадолго спустился с рифа, то сразу передумал. Вода оказалась достаточно теплой, однако решение я изменил, когда увидел, как из расщелины в рифе высунулось щупальце и обвилось вокруг моей левой лодыжки. Осьминог, которому это щупальце принадлежало, весил всего несколько фунтов, но все равно ему удалось стащить с меня носок, когда я высвобождал ногу из его хватки. Желания познакомиться ближе с его старшими братьями у меня не возникло.

Это была самая длинная и самая паршивая ночь в моей жизни. Вскоре после полуночи дождь почти прекратился, осталась только легкая изморось, продолжавшаяся почти до рассвета. Временами задремать удавалось мне, временами – Мари, но когда она забывалась сном, то становилась беспокойной, дышала часто и неглубоко, руки ее холодели, а лоб, напротив, пылал. Иногда мы оба вставали, покачиваясь и рискуя свалиться с шершавого скользкого рифа, разминали затекшие тела, но большую часть времени просто молча сидели.

Я смотрел в темноту на дождь, и все эти тягостные ночные часы в голове у меня крутились только три мысли: об острове, на котором мы очутились, о капитане Флеке и о Мари Хоупман.

О полинезийских островах я знал мало, помнил только, что коралловые рифы бывают двух типов: атоллы и барьерные рифы, отличающиеся большими размерами. Если мы оказались на атолле – полуразрушенном кольце из многочисленных и, скорее всего, необитаемых коралловых островков, то будущее рисовалось в весьма мрачных тонах. Но если этот риф находится поблизости от лагуны, омывающей большой обитаемый остров, тогда нам все-таки повезло.

Затем я стал думать о капитане Флеке. Я многое отдал бы за возможность снова встретиться с ним, хотя и не знал, к чему это может привести. Мне стало интересно, почему он всем этим занимался, кто стоял за нашим похищением и последующей попыткой ликвидировать нас. В одном я точно не сомневался: пропавших ученых и их жен вряд ли найдут. Я оказался лишним и теперь уже не узнаю, где они и как сложилась их судьба. Впрочем, в тот момент я не особенно думал о них, мне просто хотелось снова встретиться с Флеком. Какой странный человек. Грубый и безжалостный, но, я готов поклясться, не настолько дурной, каким кажется. Правда, я ничего о нем не знал. Однако теперь догадывался, почему он решил подождать и избавиться от нас только после девяти вечера. Флек наверняка знал, что шхуна будет проходить мимо коралловых рифов. И если бы нас выбросили за борт в семь вечера, то к утру наши тела прибило бы к берегу. Нас могли найти и опознать, и тогда полиция быстро узнала бы про отель «Гранд-Пасифик», а Флеку пришлось бы объясняться.

Еще я думал о Мари Хоупман. Но не как о человеке, а как о проблеме. Мрачные предчувствия, владевшие ее разумом, мало что значили сами по себе, однако они служили симптомом кое-чего другого. И теперь я уже не сомневался, чего именно. Она была больна, не душевно, а физически: череда нелегких перелетов из Англии в Суву, затем ночь на борту шхуны, а теперь еще и тут. Добавим к этому серьезный недосып и недоедание и в довершение всего сильное физическое изнурение – все это понизило сопротивляемость ее организма и сделало уязвимым перед чем угодно, начиная от лихорадки и простуды и заканчивая старым добрым гриппом. После вылета из Лондона она могла подхватить любую инфекцию. Мне не хотелось даже думать, каким может быть исход, если она проведет еще одни сутки в мокрой одежде на обдуваемом всеми ветрами рифе. Или даже половину суток.

Иногда мои глаза так уставали от попыток рассмотреть что-либо в темноте через пелену дождя, что у меня начиналось нечто вроде легких галлюцинаций. Я вдруг видел вдали расплывающиеся от дождя огни. Но это еще полбеды. Когда мне показалось, что я слышу голоса, я решительно зажмурился и попытался заставить себя уснуть. Правда, заснуть, когда ты сидишь сгорбившись на канистре из-под воды, задачка не из легких. Но где-то за час до рассвета мне все-таки это удалось.

Проснулся я от обжигающего солнца, палившего прямо в спину. До меня донеслись голоса, и на этот раз они мне не послышались. Когда же я открыл глаза, то взору предстало самое замечательное зрелище.

Мари пошевелилась, пробуждаясь ото сна, и я стащил с нас одеяло. Мы очутились в восхитительном, ослепительном, завораживающем мире. Перед нами простиралась безмятежная, купающаяся в солнечных лучах панорама невероятной красоты, при виде которой прошедшая ночь казалась лишь мрачным кошмаром.

Цепь коралловых островов и рифов самых немыслимых оттенков зеленого, желтого, фиолетового, коричневого и белого цвета протянулась с обеих сторон от нас, как два огромных изогнутых рога, окружавшие огромную лагуну сверкающего аквамарина. А за этой лагуной лежал остров самой причудливой формы, какую мне только доводилось видеть. Как будто чья-то огромная рука разрезала пополам такую же гигантскую ковбойскую шляпу и выбросила одну из половинок. Самая высокая точка находилась на севере, где скала вертикально спускалась к морю. На востоке и юге склоны горы круто обрывались вниз (и я предположил, что на западе была точно такая же картина). Широкими полями шляпы служила пологая равнина, сползающая к побережью из сверкающего белого песка, от вида которого даже в этот ранний час и с расстояния в три мили у меня заболели глаза. Сама гора, казавшаяся яркой, сине-фиолетовой в лучах восходящего солнца, была полностью лишена растительности. Равнинная местность у ее подножия также выглядела пустынной, лишь кое-где росли редкий кустарник и трава, а у самого берега виднелись пальмы.