Возможно, это было не самое грязное судно на море – признаюсь, я видел их не так много, – но редкий претендент смог бы потеснить его с пьедестала почета. Шхуна оказалась больше, намного больше, чем я думал, – около ста футов в длину, вся грязная, захламленная, облезлая. Хотя, наверное, изначально она была покрашена, но краска облупилась под ярким солнцем. Две мачты со всеми снастями, но без парусов, на самом верху между ними виднелась радиоантенна, провод от которой шел в радиорубку, находившуюся примерно в двадцати футах от того места, где сидел я. За открытой дверью рубки я разглядел ржавый вентилятор. Дальше, скорее всего, располагалась штурманская рубка Флека или его каюта, а может, и то и другое, а за ней, на возвышении, капитанский мостик. Каюта для экипажа, вероятно, находилась внизу. Минут пять я задумчиво рассматривал корабельные надстройки и носовую часть шхуны, и у меня возникло смутное ощущение, словно что-то здесь не так. Словно творится что-то неладное. Наверное, полковник Рейн сразу бы догадался, что именно, но у меня не получалось. Я решил, что выполнил свой долг перед полковником и особого толка от дальнейшего бдения не будет. Не важно, засну я или останусь бодрствовать, при желании они могли выбросить меня за борт в любой момент. К тому же за последние сорок восемь часов я спал не больше трех. Поэтому я закрыл глаза и уснул.

Проснулся я уже в полдень. Солнце светило почти над головой, но навесы над креслами оказались достаточно широкими, а ветер – прохладным. Капитан Флек сидел около люка. Вероятно, он закончил со своими делами. Догадаться о природе этих дел не составило труда: капитан только что завершил долгую и непростую беседу с бутылкой виски. Глаза его слегка остекленели, и даже с расстояния трех футов я чувствовал, как сильно от него разит спиртным. Но угрызения совести, а может, что-то еще заставило его принести поднос со стаканами, бутылкой хереса и маленьким керамическим кувшином.

– Совсем скоро мы принесем вам перекусить. – Его голос звучал почти виновато. – Может, для начала пропустите по стаканчику?

– Угу. – Я взглянул на кувшин. – Что там? Цианистый калий?

– Виски, – коротко ответил капитан, налил нам по стакану, залпом осушил свой и кивнул в сторону Мари, лицо которой было почти полностью скрыто растрепавшимися от ветра волосами. – А что насчет миссис Бентолл?

– Пусть поспит. Ей нужно отдохнуть. Кто отдал вам приказ сделать это, Флек?

– Хм? – Вопрос застал его врасплох, но он тут же сосредоточился. Судя по всему, его организм очень хорошо переносил алкоголь. – Приказ? Какой приказ? Чей приказ?

– Что вы собираетесь с нами делать?

– Не терпится узнать, да, Бентолл?

– Было бы неплохо. А вы не очень общительны, как я погляжу.

– Выпей еще стаканчик.

– Я и с первым пока не разобрался. Как долго вы собираетесь держать нас здесь?

Он на мгновение задумался, после чего медленно ответил:

– Не знаю. Твои догадки недалеки от истины, я тут не главный. Кое-кому хотелось с вами повидаться. – Он осушил еще один стакан виски. – Но теперь у него поубавилось уверенности.

– Он мог бы сообщить вам об этом до того, как вы забрали нас из отеля.

– Тогда он еще не знал. Меньше пяти минут назад пришла радиограмма. Он снова выйдет на связь ровно в семь вечера. Вот тогда все и узнаешь. Надеюсь, тебе это понравится.

В его голосе звучали мрачные нотки, и меня это совсем не воодушевило. Флек переключил свое внимание на Мари, долго молча смотрел на нее и наконец сказал:

– Какая славная у тебя девчонка, Бентолл.

– Разумеется. Она ведь моя жена, Флек. Так что смотрите лучше в другую сторону.

Он медленно повернулся ко мне, его лицо стало суровым, взгляд – холодным. Но было там и что-то еще, я просто не мог понять, что именно.

– Будь я лет на десять моложе или на полбутылки виски трезвее, – проговорил он без враждебности в голосе, – я выбил бы тебе передние зубы за такие слова. – Флек перевел взгляд на сверкающую зеленую гладь океана, стакан с виски застыл у него в руке. – У меня есть дочка, на год или два моложе ее. Сейчас она в Калифорнийском университете, изучает гуманитарные науки. Думает, что ее папка – капитан австралийского флота. – Он поболтал виски в стакане. – Может, и хорошо, что она так считает. Может, будет лучше, если она никогда меня больше не увидит. Но если бы я узнал, что никогда больше не увижу ее…

Я все понял. Конечно, я не Эйнштейн, но даже до меня быстро доходит очевидное. Солнце жарило еще сильнее, но внезапно у меня по спине пробежал холодок. Я не хотел, чтобы Флек опомнился, осознав, что говорит не только сам с собой, но и со мной, поэтому спросил:

– Вы ведь не австралиец, Флек?

– Не похож?

– Нет. Вы говорите как австралиец, но это приобретенный акцент.

– Я англичанин, как и ты, – проворчал он. – Но мой дом в Австралии.

– Флек, кто вам за все это платит?

Он неожиданно встал, забрал пустые стаканы, бутылку с кувшином и ушел, не проронив больше ни слова.

Только в полшестого вечера Флек велел нам спускаться. Возможно, он заметил на горизонте какое-то судно и не хотел, чтобы нас случайно увидели, если оно подплывет поближе, а может, просто решил, что мы засиделись на палубе. Меня совсем не воодушевляла перспектива возвращаться в эту вонючую дыру, но за день мы выспались и хорошо отдохнули, поэтому спокойно подчинились приказу. К концу дня с востока натянуло черные грозовые облака, солнце исчезло, воздух стал холодным, вот-вот мог начаться дождь. Похоже, нас снова ждала темная и слякотная ночь. Такая ночь наверняка пришлась бы капитану Флеку по душе. А нам, я надеялся, такая ночь подойдет еще больше.

Люк захлопнулся над нашими головами, лязгнул засов. Мари вздрогнула и крепко обхватила себя руками:

– Нас ждет еще одна ночь в отеле «Риц». Надо было попросить запасные батарейки: те, что в фонарике, долго не продержатся.

– Фонарик нам не понадобится. В любом случае сегодня наш последний вечер в этом плавучем мусорном баке. Мы покинем его, как только стемнеет. Если все пойдет по плану Флека, мы покинем шхуну с привязанным к ногам грузом. Если все пойдет по моему плану, то без груза. Но я скорее поставил бы деньги на Флека.

– Что ты хочешь сказать? – прошептала она. – Ты… ты ведь считал, что с нами ничего не случится. Вспомни все, что говорил мне, когда нас привезли ночью на шхуну. Ты сказал, что Флек не убийца.

– Я до сих пор так считаю. По крайней мере, не убийца по своей натуре. Он пьет весь день, пытаясь заглушить совесть. Но человек может совершить многое из того, что ему совсем не хочется делать, и даже убить, из-за угроз, шантажа или когда он отчаянно нуждается в деньгах. Я поговорил с ним, пока ты спала. Похоже, я больше не нужен тем, кто хотел меня заполучить. По какой причине, я не знаю, но, судя по всему, завершиться эта история должна без моего участия.

– Он сказал тебе, что мы… что нас…

– Он ничего прямо не говорил. Всего лишь сообщил, что человек, который организовал похищение, больше не нуждается в моих… или в наших услугах. Окончательное решение будет принято в семь вечера, но он почти не сомневается, каким это решение будет. Мне кажется, ты понравилась старику Флеку, но он говорил о тебе так, словно ты уже осталась в прошлом. Очень проникновенно, с грустью.

Мари дотронулась до моей руки, посмотрела на меня с очень странным выражением и просто сказала:

– Мне страшно. Удивительно: я сейчас пытаюсь заглянуть в свое будущее, но не вижу его, и мне страшно. А тебе?

– Конечно, мне тоже страшно, – раздраженно ответил я. – А ты как думаешь?

– Я думаю, тебе не страшно. Это только слова. Я знаю, что ты не боишься, по крайней мере смерти. Не хочу сказать, что ты какой-то особенный храбрец, но, если смерть все же настигнет тебя, ты будешь слишком занят, выясняя, планируя, рассчитывая, прикидывая, пытаясь найти выход, и даже не заметишь, как это произойдет. Просто перестанешь дышать, и все. Ты и сейчас стараешься придумать, как выбраться, и уверен, что у тебя все получится. Для тебя смерть в таких обстоятельствах, когда есть хотя бы один миллионный шанс выжить, – это страшное оскорбление. – Она смущенно улыбнулась и продолжила: – Полковник Рейн много о тебе рассказывал. Он говорил, что, если положение становится совсем отчаянным и надежды нет, людям свойственно смиряться с неизбежным, но ты не такой. И не потому, что видишь в этом нечто дурное, – ты просто не умеешь сдаваться. Он сказал, что ты единственный, кого он мог бы бояться. Что даже если тебя посадят на электрический стул и палач опустит рубильник, ты до самого конца будешь думать, как освободиться.