Кинолента — назад Там красок не будет, они не нужны, Витражи там падают в пропасть, И только бельгийские ноют дожди В своих серебристых окопах. Рябых заграждений заржавленный еж, Тарельчатый шлем и обмотки — Туг смысла — не сыщешь, костей — не найдешь, Тут бестолочь жизни короткой. О датах задумался — проще без дат — Тяжелая боль без исхода. …Проехал на Марну убитый солдат В такси допотопного года. 1985 Озноб
И сумерки станут сгущаться в стекле, И лампочка вспыхнет в подъезде, И город потонет в сияющей мгле Реклам, фонарей и созвездий. О, сколько там улиц! Квартал за квартал, Бульвар за бульвар забегает, А ветер, покуда он ночь скоротал, Метался и лязгал зубами. Он терся о крышу бездомной листвой, Какой-то мотив повторяя, Кружился, летя за киоск угловой, Бессонно качал фонарями. Нью-йоркские ночи — им нету числа, Ноябрь словно бритвой изрезан, До света знобила чернильная мгла И зябло в окошке железо. 1987 Зашли в кафе Мы оценим сухость летних улиц И улыбку светлого окна, В тесноте из столиков и стульев Мы пригубим красного вина. Торопились сутки и недели И не помнили, сходя на нет, Сколько мы за столиком сидели, Пять минут или пятнадцать лет. Словно мы играли и смеялись, Сидя под стеклянным колпаком, Только за окном у нас сменялись Рим, Равенна, Мюнхен или Кельн. В светотени этого уюта, Как цветные сумерки легка, Ты была бессмертием минуты И значеньем каждого глотка. Тени переменятся местами, И поблекнет улица стекла — Мы сейчас расплатимся и встанем И поймем, что это жизнь прошла. 1987 Вспять поверни Возьми картон и напиши дворы, Счастливые, в зеленом переливе, С наплывами дичающей коры, Тенистые деревья вековые, И ветки, наклоненные к окну, И тихих кровель сонную волну, Верни предместья на сто лет назад, Пускай в своей наивности бывалой Воркующей элегией сквозят Конюшни, чердаки и сеновалы. И посели в непуганом краю Какую-нибудь крепкую семью. Балкон скрипит подгнившей половицей, И летние проскальзывают дни, А ты и плоский камень сохрани Перед крыльцом, чтобы в седло садиться. 1989 Утренний свет Румяная улыбка догвуда Цветет в двух метрах от террасы — Каких еще вам надо доводов, Каких реальностей и красок? Жить стоит. Только этой истине Не так-то просто подчиниться, Нам помогает шорох лиственный Да книжный холодок страницы. Густые переулки кружатся, И столько в блеске этих кружев Пичуг. И все-то им пичужится, С пяти часов они пичужат. Там светотень играет в шахматы, Живет и плещется широко, А окна верхние распахнуты, И в них ударил свет с востока. Пока над крышей старый вяз скрипит, Пока бормочет, прозревая, В домах приготовляют завтраки И жарят хлеб и кофе варят. Тут ласточка все время вертится, И нам она незаменима: А вдруг она росток бессмертия Нам принесет из мезонина? 1989 Бесприютность Клекотом Ливий и Палестин, Опасной игрой и вызовом — Мир кажется клочьями ярких картин За плоским стеклом телевизора. Во всех концах фитили чадят. А истина с грязью спутана — Мир кажется скопищем формул и дат В зеленом сиянье компьютера. Мир — словно сплющен. Его ведут Законы числа и случая, А мы бесцветны, как плоть медуз, А мы, как вода, текучи. А мы бесприютней цветного клочка, Пылинкой на стыке лезвий Мы длимся. Но в чистой влаге зрачка Мы носим разум созвездий. Альманах «Встречи» (Филадельфия, 1991) Pатисбона Регенсбург — Ратисбона. сияющий колокол, вечер И романская свежесть тенистого камня колонн — На гладком полу — светотень золотистых насечек — Солнце готику чтит и плавно течет под уклон. Камень пахнет вином. Дремуч этот камень заката — Церковная служба, римляне, григорианский хорал. Капителью резной, с цветком зари розоватой Ратисбона ответит смолкающим колоколам. В тень готической арки, в пролет амбразуры оконной Заплывает закат перед тем, как в ночи потонуть. Чистым звуком веков над рекой сквозит Ратисбона. Темным камнем прикрыв свою негасимую суть. 1992 Бросок
От одной даты До другой даты, Старик, помешавшийся на нуле, Я сам себе — ненужный придаток, Нелепо волочащийся по земле. А мне нужен зоркий сокол — Упругий бросок вперед, А мне нужен помысл высокий, Который не умрет. 1997. «Новый журнал», № 216, 1999 |
