Сон в лесу на рассвете Вода озер, прозрачная как совесть, Сквозь листья смотрит на меня в упор. Как мне с тобой хитрить? Куда я скроюсь От пристальной наивности озер? Я выдан им. Мне защищаться нечем, Я каждым шорохом изобличен. Весь лес — глаза. Весь лес очеловечен, Весь лес в едином слове заключен. Проглядывают птичьи голоса Сквозь муть рассвета над зеленым полем, Лежит в траве белесая роса Озябшая от нежности и боли. Нет времени. Есть только полусон; Нет логики. Есть только птичий шорох, И лес в бреду глядит в твое лицо, Без счета повторенное в озерах. 1961. «Мосты», 1962, № 9 Болото
Здесь все луговые тропинки заглохли, Здесь ропщет осина и хлюпает шаг, Здесь бродит канадский Аксаков с биноклем По пояс в траве и в сырых камышах. Здесь лес гравирован на глади озерной И косо сверкающей рябью задернут. Утиный закат на болоте кровав, Растерян бинокль в травяных островах. Янтарной иглой перелесок чуть тронут, Беспечная дичь налетела сюда. В ободьях бинокля — лесистые склоны, В оптических стеклах — камыш и вода. Деревья охвачены дрожью холодной, Укол комариный остер и летуч. Страница коробится в кочках болотных, Штрихи тростниковые брызжут из туч. Как проблеск сознанья, как радость в душе — Фрагменты воды в золотом камыше. Оставь разрастаться лесную свободу, Оставь зарастать голубые пруды, Не тронь тростника, и воды не уродуй, Пиши камышинкой на глади воды. 1962 Белое и голубое Под громыханье голубых трамваев В предчувствии голубоватых Альп… Дворцы белели в лиственной оправе И в пику городским колоколам Куранты голосистые играли, Раскалывая сутки пополам. Плыл чайный запах скошенного сена, И цепь прудов терялась вдалеке, И золотистым отголоском Вены Являлся Моцарт в светлом парике. Там музыка вечерняя казалась Построенной из безупречных призм, Там хрустали покачивались в залах, И капал воск, и липа отзывалась На беглый шум летящих водных брызг. Век молодел под пальцами свежея, А я был счастлив получить билет На музыку зеркальных отражений, На вымыслы, которым имя — свет. Там флейта, поворот за поворотом, К каким-то уводила тростникам, И Моцарт алебастровым эротам Смеющиеся губы размыкал. Там голуби почтовые летели Сквозь нотный стан несбыточных химер, А добрый лев благословлял затею, И лапу клал на сине-белый герб. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79. Моцарт пишет реквием Пока движенье ледников Земли опять не поглотило, Пока в разрывы облаков Глядят огромные светила, И отражается в воде Звезда себя не узнавая, И солнце властвует везде, Как мира точка узловая, Пока могучий метеор Крушит таёжные трущобы И каменные спины гор Клубятся зеленью парчевой — Мы слышим сонмы голосов В прохладной готике органа, И жизнь трепещет, как висок, И песнь, как призма многогранна. И слышит там, за гранью дней Душа, ушедшая из тела, Как светлый реквием по ней Поет Сикстинская Капелла. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79. Дерево В кабинете гравюры на дереве Подмалеваны красным мелком; А в окошке гравюрное дерево Золотому закату доверило Древний выгиб, поросший грибком. Это дерево в облаке шарило, Эта крона ждала Рименшнайдера, Наклоняясь тяжелым стволом Над моим необъятным столом. Размыкая тугое кольцо, Брызнут щепки, и резчик веселый Ветру даст человеческий голос И слепому наросту лицо. И фигуры в резном алтаре По-готически выгнут ладони, Заиграет на легкой заре Это дерево, как молодое. А остаток сухого ствола Подберет новоявленный Дюрер, И войдет в древесину пила И нарежет досок на гравюры. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79. «Скрипичный ключ, озерный лебедь…» Скрипичный ключ, озерный лебедь, Зеленый отблеск от воды; На солнечном вечернем небе Грозы лиловые следы. Под окнами давили гравий Колеса лаковых карет; А окна Моцарта играли И падал золотистый свет. 1964. «Новый журнал». 1965, № 79. Освещенное окно
Световая бабочка окна Словно хочет тюлем заслониться, И густая ночь оживлена Золотистым шелестом страницы. Над листом мелькает карандаш И рука слегка вращает глобус — Ты кусочек вечности отдашь, Чтоб светиться то окно могло бы. Чтобы этот комнатный уют В красновато-карем абажуре Улыбался, думал и дежурил, Как круги светящихся кают. Мир в окне — он идеально тих, Даль, как память приглушает звуки: Этот глобус, карандаш и руки — Словно чистый диапозитив. Свет еще реален и горит, Но уже, забыв про частный случай, Переходит в музыку и ритм И скупой язык бессмертью учит. 1964. «Мосты», 1965, № 11 |
