Под зонтиком старинного кафе,

Под готикой старинного собора,

В зеркальной чистоте оконных створок

Сидишь, встречая старость налегке.

Вот, за угол свернула чья-то жизнь,

Исчезла в утре, в камне растворилась,

Поблекла в том окошке. Сизокрылым

Мелькнула голубем, взлетев на этажи.

Полубельгийский древний городок

С полуфламандской свежестью улыбок —

Как этот воздух чист. Как этот камень гибок,

Как ясен день в полёте поездов.

Исходит камень лестницей крутой —

Ты сам себя на улицах встречаешь

В том переулке, в той мансарде, в той

Гранёной башне с узкими плечами.

Смерть уведёт тебя в другой квартал и в третий,

Но самого себя нигде уже не встретишь.

Манхеттен серебрист и ритмы светофоров,

И мокрый снегопад, и голоса витрин

Каким-то кажутся нерасчлененным хором,

В котором мы и сами говорим,

Что время — режиссёрская затея,

А микрофон — осипшая свирель,

И рядом с нами движутся в метели

Карандаши картинных галерей.

И верится, что мыслим — не впустую,

И кажется — нам фея ворожит,

Пока мы носим в мускулах скульптуру

И акварель между ресниц дрожит.

Море тихо шаланду колышет,

Словно рифма колышет стихи,

И тогда ты впервые услышал,

Как на Крите поют петухи.

Простор зеркальных соответствий,

Весёлых кадров кругозор —

В её американском детстве

Так много белок и озёр.

Обаянье далёкого гребня,

Полевые изгибы дорог,

Огоньки задремавшей деревни,

Первозданная флегма коров.

Весь город акварелью тронут,

И все кварталы нам тесны —

Нью-Йорк — Флоренция — Верона —

Авиалиния весны.

Секунда — тонкий силуэт

И ускользающий набросок —

И снова нам покою нет

От блеска молнии раскосой.

Ушедшему солнцу на смену,

Две мощных включая луны,

Водитель воздушную стену

Сверлит по дорогам страны.

Сторонятся меридианы,

Туманится горный излом,

И плещутся два океана

За этим горячим стеклом.

Британии непризнанная дочь

С парламентом устала совещаться —

Дымит Варфоломеевская ночь,

Обвешанная гроздьями взрывчатки.

А город не верит ни в память, ни в стих,

Ни в женский глазной хрусталик —

Вот ночь, и на ней — фонарь блестит,

И нет никаких весталок.

А мы с тобой забыли о часах,

Мы две зари при встрече помирили,

Заворожённый в праздничном берилле,

Наш день был щедр, покуда не иссяк.

Оглох переулок, соборные рёбра застыли,

Окошко не стукнет, не брякнет задвижка ночная,

Луна отыскала осколок разбитой бутыли

И тихо играет, в алмазы его превращая.

Мир входит, кинолентами опутан,

Зерном в экран и студнем в решето,

Мир бредит, как помешанный компьютер

И словно растворяется в ничто.

Красочный блик для картины Нью-Йорка,

Символ его тематической сложности:

Персики зреют у нас на задворках,

И виноград оплывает на ножницы.

Рассвет горел румянцем ледяным,

Сияньем винным в хрустале древесном,

Стеклянный голос ряженого леса

Гремел с утра, и плыл каминный дым.

Деревья, как холодные костры,

Серебряное изрыгали пламя,

И к стёклам побелевшими губами

Прижались оснежённые дворы.

Нью-Йорк не даётся — Нью-Йорк сквозь пальцы течёт,

Окна, летя по ветру, теряют улицам счёт.

Нью-Йорк обжигает пальцы жёсткой своей корой,

Как горячий каштан в мороз на Сорок Второй.

Это лето для нас водопадной водой завершилось,

Мы на память берём нестареющий вид из окна,

Кленовый листок в значке полицейской машины,

Виноградную гроздь и цветную бутылку вина.

Плыли лилии в клюквенном морсе,

И знобило осину в лесу,

Отраженья разбойничьих Корсик

Проходили во сне по лицу.

Острый парус струится над лесом,

Над столетними соснами вея —

Я вишу под упрямым навесом,

Привязавшись к бумажному змею.