Бибам – бра-а-амс! Бибам – бра-а-амс! – мягко пропели из сумрачного угла напольные часы.

Под зеленым абажуром с эполетной бахромой повисло невеселое молчание.

Наконец, Роман Григорьевич произнес, обращаясь ко всем сразу:

– Неужели ничего нельзя сделать?

Бебут пожал плечами.

– Всегда что-нибудь можно сделать… – негромко заметил, возвращаясь из кухни Ожерельев.

И в это время они услышали, как кто-то идет по коридору. Шаги были тяжелые и спешные.

Находящиеся в комнате обернулись к дверному проему. В его белой раме стоял Семен Сергеевич Лапкин. Он тяжело дышал.

– Пожар! – с трудом переводя дыхание, сказал он. – Охотничий домик горит…

Все поднялись со своих мест.

Охотничий домик, действительно, горел.

Стекла второго этажа, где помещались жилые комнаты были разбиты и из них поднимался к вечернему небу угольно-черный дым. В угловом окне пытался выбраться наружу бордовый язык пламени, но его загоняли обратно напряженные струи, бьющие из пожарных брандсбойдов..

Кованые ворота были распахнуты.

Сверкающий красной эмалью тяжелый пожарный ЗИЛ, вывернув рубчатые колеса, стоял прямо на желтой клумбе. От его бортов тянулись в сторону здания длинные брезентовые рукава.

Вокруг здания суетились фигуры пожарных, напоминающие своими негнущимися костюмами и блестящими шлемами с защитными экранами из термически стойкого стекла водолазов, покинувших по тревоге свои водные глубины.

Дроздецкий и Крышковец стояли за оградой у черного внедорожника и, словно загипнотизированные, смотрели на Охотничий домик.

Бебут наблюдал за пожаром, стоя у открытой двери своей «Волги».

Полина, Роман Григорьевич, и Лапкин подошли ближе к решетчатой ограде дома, а Женя Ожерельев был где-то за пожарной машиной.

Ермолай почувствовал на руке слабый холодный укол. Это была дождевая капля. Он запрокинул лицо вверх. Там было почти черно. И все-таки, смутно различалось движение гигантских клубящихся масс.

В этот момент все озарилось ослепительным цинковым светом. А прямо над головой сорвался с неба и тысячетонной лавиной покатился на землю громовой раскат. Ермолаю даже показалось, что на долю секунды его колени подогнулись и он, защищаясь от летящего сверху могучего нечто, присел. Скорее всего, это движение произошли только в его сознании, но, ему стало неловко, и он инстинктивно огляделся по сторонам, не заметил ли кто его слабости.

И тут он увидел, как блестящий корпус внедорожника оплетают многочисленные и мелкие, словно листья древесного паразита – павилики, маленькие голубые язычки пламени. Они бежали по полированному металлу беззвучно и, как будто, не причиняя ему никакого вреда. Стоящие рядом с машиной Дроздецкий и Крышковец, увлеченные пожаром, их и не замечали.

А в это время миниатюрные листочки пламени слились на крыше внедорожника в большой, как аистиное гнездо, костер. В машине что-то хрустнуло, и джип, словно живой, подскочил на месте. В ту же секунду из-под его капота рванулся наружу яркий лохматый огонь.

Он нежно лизнул стоящие рядом человеческие фигуры. Потом, будто испугавшись сделанного, на секунду снова втянулся в машину, но, сообразив, что отпора не будет, рванулся оттуда рыжей мускулистой лапой.

Огненный зверь схватил и бросил на траву Дроздецкого и Крышковца. Их одежда дымилась. Они попытались подняться, но не смогли.

Раздался чей-то режущий уши вопль.

Залитые алыми бликами забрала пожарных удивленно уставились на новый огонь, плясавший у них в тылу.

С небес на Охотничий домик, на Кормиловск, на Мир обрушился ливень.

Перед отъездом, Ермолай с Романом Григорьевичем пили чай на веранде.

Чай пили с мягким сыром, а Профессор еще и намазывал на сырные ломтики томленую в духовке смородину. Ермолай попробовал сделать так же. Оказалось, очень вкусно, но, все-таки он решил, что это перебор: нельзя уж так баловать организм, и приказал себе ограничиться сыром без смородины.

Было ясное солнечное утро.

Отбушевавшая ночью гроза оставила после себя чистое голубое небо и ощущение волнующей свежести.

Тайга сизыми волнами уходила к Северному полюсу. Туда, где дымился от космического холода воздух, и полыхали колоссальные гармошки Северного сияния, рожденные столкновением электромагнитного поля Земли с выброшенными Солнцем густыми потоками фотонов. Зато под защитой этого гигантского таежного одеяла в Кормиловске было тепло и уютно.

Дверь из комнатки-книжного щкафа открылась и на веранде появились Дима Пилау с небольшим корявым мужичком – своим другом Севой.

– Доброе утро! – с достоинством произнес бывший научный сотрудник. – Просим нас извинить за ранний визит, но дело есть дело. Мы пришли за ружьем.

– Утро доброе! – кивнул профессор. – Может быть, чаю с нами выпьете?

– Благодарю вас. Мы бы с радостью, но время не позволяет. –вежливо отказался завсегдатай железнодорожной лесополосы.

– Ну, что же, я понимаю. – сочувствующе произнес Профессор.– Ружье за шкафом стоит. В комнате. Сами возьмите, чтобы мне не вставать.

– Ермолай Николаевич! – обратился Дима к Бебуту. – Хочу вам сказать, чтобы вы не беспокоились. По-моему, он – приличный человек.

– О ком вы говорите, Дима?

– Об Электрике, конечно.

– Об Электрике? – озадаченно переспросил Бебут.

– О нем.

– Почему вы так решили, Дима?

– Внутреннее убеждение. Главное, это – не вводить его в гнев. Он человек не злой, просто не нужно его сердить и все будет хорошо.

Профессор поставил чашку, собрался что-то спросить у гостя, но не спросил. Передумал.

– Счастливо оставаться! – поклонился Дима. – Извините нас, что мы не можем разделить вашего общества, но, знаете, дела! Да, Ермолай Николаевич, у меня есть к вам небольшая просьба… – Пилау замялся.

Не дожидаясь продолжения, Ермолай достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул оттуда несколько купюр и протянул своему внештатному информатору.

Не успела закрыться дверь за одной парой гостей, как на веранде появилась другая. Полина и Женя. Вместе.

Полине была одета не в светлое платье, как любила, а в деловой серый костюм с белой блузкой. На Ожерельеве вместо обычной висящей балахоном рубашки была защитная футболка без рукавов, обнажающая скульптурные банки бицепсов.

Они вошли, едва ли не держась за руки.

«Прямо, любящая семейная пара… – отметил Ермолай и с удивлением обнаружил внутри себя насмешливо косящего блестящим глазом галчонка ревности. – Вот уж не ожидал такого!» – мысленно погрозил он себе пальцем.

–Теперь можно работать спокойно… Дроздецкому с Крышковцом долго не до нас будет… – сказала Полина, садясь за стол.

– Не век же они лечиться будут? Все равно когда-нибудь поправятся… И тогда что? – спросил Ермолай.

– Ну, это когда еще будет!.. – махнула рукой Полина.

Лицо у нее было безмятежным. Зеленые глаза улыбались, круглые колени с веселым любопытством выглядывали из-под края темной юбки, а белый шелк блузки издавал электрический шорох при каждом движении.

– Невидимый мир нам поможет! – многозначительно произнес Профессор Ненароков и, двигая коричневыми кусочками своего лица, нараспев прочитал:

– Ох, Роман Григорьевич, только невидимому миру и делов, что вашим заводом заниматься!.. – не удержался Бебут.

– А, если они снова захотят покупать завод, – намазывая на ломтик сыра томленую смородину, произнес главный механик завода, – с ними опять случится какая-нибудь неприятность.

Ермолай непонимающе посмотрел на Женю.

– И с ними и с другими желающими. – повторил Ожерельев. – Нам чужаков здесь не нужно. А, если я рассержусь, «Севернефть» сильно пожалеет.