Август 1902 (1915) «В чужбину по гудящей стали…» В чужбину по гудящей стали Лечу, опомнившись едва, И, веря обещаньям дали, Твержу вчерашние слова. Теперь я знаю: где-то в мире, За далью каменных дорог, На страшном, на последнем пире Для нас готовит встречу бог. И нам недолго любоваться На эти, здешние пиры: Пред нами тайны обнажатся, Возблещут новые миры. Август 1902 (Февраль 1914)
«Я вышел в ночь — узнать, понять…» Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. Дорога, под луной бела, Казалось, полнилась шагами. Там только чья-то тень брела И опустилась за холмами. И слушал я—и услыхал: Среди дрожащих лунных пятен Далёко, звонко конь скакал, И легкий посвист был понятен. Но здесь, и дальше — ровный звук, И сердце медленно боролось, О, как понять, откуда стук, Откуда будет слышен голос? И вот, слышнее звон копыт, И белый конь ко мне несется… И стало ясно, кто молчит И на пустом седле смеется. Я вышел в ночь — узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. 6 сентября 1902 «Безрадостные всходят семена…» Безрадостные всходят семена. Холодный ветер бьется в голых прутьях. В моей душе открылись письмена. Я их таю — в селеньях, на распутьях… И крадусь я, как тень, у лунных стен. Меняются, темнеют, глохнут стены. Мне сладостно от всяких перемен, Мне каждый день рождает перемены. О, как я жив, как бьет ключами кровь! Я здесь родной с подземными ключами! Мгновенья тайн! Ты, вечная любовь! Я понял вас! Я с вами! Я за вами! Растет, растет великая стена. Холодный ветер бьется в голых прутьях… Я вас открыл, святые письмена. Я вас храню с улыбкой на распутьях. 6 сентября 1902 (1910) «Давно хожу я под окнами…» Давно хожу я под окнами, Но видел ее лишь раз. Я в небе слежу за волокнами И думаю: день погас. Давно я думу печальную Всю отдал за милый сон. Но песню шепчу прощальную И думаю: где же он? Она окно занавесила — Не смотрит ли милый глаз? Но сердцу, сердцу не весело: Я видел ее лишь раз. Погасло небо осеннее И розовый небосклон. А я считаю мгновения И думаю: где же сон? 7 сентября 1902 «Смолкали и говор, и шутки…» Смолкали и говор, и шутки, Входили, главы обнажив. Был воздух туманный и жуткий, В углу раздавался призыв… — Призыв к неизвестной надежде, За ним — тишина, тишина… Там женщина в черной одежде Читала, крестясь, письмена. А люди, не зная святыни, Искали на бледном лице Тоски об утраченном сыне, Печали о раннем конце… Она же, собравшись в дорогу, Узнала, что жив ее сын, Что где-то он тянется к богу, Что где-то он плачет один… И только последняя тягость Осталась — сойти в его тьму, Поведать великую радость, Чтоб стало полегче ему… 11 сентября 1902 (24 мая 1918) «В городе колокол бился…» В городе колокол бился, Поздние славя мечты. Я отошел и молился Там, где провиделась Ты. Слушая зов иноверца, Поздними днями дыша, Билось по-прежнему сердце, Не изменялась душа. Всё отошло, изменило, Шепчет про душу мою… Ты лишь Одна сохранила Древнюю Тайну Свою. 15 сентября 1902 (1907) «Я просыпался и всходил…» Я просыпался и всходил К окну на темные ступени. Морозный месяц серебрил Мои затихнувшие сени. Давно уж не было вестей, Но город приносил мне звуки, И каждый день я ждал гостей И слушал шорохи и стуки. И в полночь вздрагивал не раз И, пробуждаемый шагами, Всходил к окну — и видел газ, Мерцавший в улицах цепями. Сегодня жду моих гостей И дрогну, и сжимаю руки. Давно мне не было вестей, Но были шорохи и стуки. 18 сентября 1902
«Как старинной легенды слова…» Как старинной легенды слова, Твоя тяжкая прелесть чиста. Побелела, поблекла трава — Всё жива еще сила листа. Как трава, изменяя цвета, Затаилась — а всё не мертва, Так — сегодня и завтра не та — Ты меняешь убор — и жива. Но иная проснется весна, Напряжется иная струна,— И уйдешь Ты, умрешь, как трава, Как старинной легенды слова. |
