— Громов Андрей, из Лончаково. Казак я.
— А справа твоя где?
— По служебной необходимости на гражданское сменил. В чем приехал, в том и приняли.
Старший постучал в дверь. Когда караульный приоткрыл ее, спросил:
— Громов-то наш? Говорит, из Лончаково, а одет по-граждански.
— Казак, все верно. Сотник его знает.
— Ну, коли так, чего стоять. Садись, Андрей.
Казак у окна подвинул свое белье, освобождая край нар.
— Я Пахом, это Егор, — указал он на того, который сидел с припухшей щекой, — а это Сеня.
Здоровый улыбнулся и молча присел на свои нары.
— Здесь устраивайся. От двери ночью тянет. Сколько тебе назначили?
— Пока ничего. Под следствием.
— И мы своего суда дожидаемся. Садись, расскажешь, что там в Лончаково слышно.
Я положил белье у изголовья и сел. Про Лончаково можно было говорить. Рассказал, что храм строим, для колокольни колокола везут. Сеня переспросил про Кравцова, заговорили о станичных делах.
До ужина я еще прислушивался к шагам в коридоре. Однажды лязгнул засов соседней арестантской, но узнать, там ли Семен, было невозможно.
За едой понемногу разговорились. У каждого своя беда: Пахом из увольнения вовремя не вернулся, опоздал, говорит, всего на седмицу; Егор с начальством сцепился. А Сеня корчму разнес за то, что приказчик ему в расчете лишний рубль насчитал. Рассказывали с досадой на себя, спорили, когда их дела разбирать начнут. Меня о причинах ареста спросили, но, услышав, что говорить об этом пока не могу, допытываться не стали.
Пахом подвинул хлеб, я поел и лег. Уснуть получилось не сразу: все казалось, что где-то за стеной говорит Рыжий.
Утром меня вывели на опрос. Через двор вели двое конвойных. Я высматривал Ильку или Костю, но увидел только часового у крыльца.
В комнате сидели Овсянников и Федюков. Рядом стоял раскрытый саквояж дяди. Глеб Маркелович указал на стул напротив себя.
— Садись, Андрей. Опросы по вашей команде ведем вместе с Василием Петровичем. То, что я тебя знаю, вопросов к тебе не отменяет. Начинай пока с Графской: как взяли Зорина и кто при этом находился.
— Подождите, так в предписании же было, что нас за переход на китайскую сторону велено задержать.
Федюков пододвинул бумагу, где стояла подпись дядьки.
— Аркадий Игнатьевич по тому делу сам уже объяснения дал. И нового там ничего нет. Все, что вы там натворили, описано в закрытых отчетах, а также подтверждается вашими личными докладами, так что по третьему кругу это дело гонять не будем. Сейчас же нам надо выяснить обстоятельства вашего нового дела.
Я рассказал о кладовой, фальшивых билетах и людях, которых оттуда снабжали, и о тех китайцах без языков.
Федюков спросил, применяли ли к приказчику силу, после чего вернул меня к его первым показаниям. До Кулешова добрались не скоро. Я уже успел объяснить, кто входил передней дверью, кто задней и как связывали задержанных, когда Василий Петрович достал заявление Мориты.
— Ладно, детали задержания не так важны, знаю я, как работает Аркадий Игнатьевич. Перейдем к этому. Здесь указана угроза смертью до передачи властям. Вы присутствовали при разговоре?
— Да. Только начался он по-другому, и не так, как тут написано. Морита требовал отпустить его с серебром, объяснял, что наши люди погибли ради пользы двух государств. Аркадий Игнатьевич после этого и заговорил про то, чего мертвые не узнают.
— Значит, слова в заявлении переданы верно?
— Верно. Но это были всего лишь слова, и револьвер к его узкоглазой башке никто не приставлял.
Овсянников улыбнулся и записал мой ответ. Я попытался перейти к расчетам: сумма, которую принимал японец, сходилась с выручкой от поддельных билетов. Федюков остановил меня.
— К деньгам вернемся. Сначала выясним обстоятельства, при которых были добыты сведения. Векшин умер под вашим караулом?
— Не совсем, приступ у него случился при караульном, потом вызвали доктора, а потом и нас.
Я рассказал про флакон. Когда дошел до того, как дядя поднес его к губам портного, Овсянников поднял руку.
— Погоди. Врач к тому времени содержимое осмотрел или нет? Разрешение дать выпить от него было?
— Да, Глеб Маркелович. Он флакон осмотрел, понюхал и сказал дать, чтобы Векшин успокоился. Портной сам умолял об этом. Мы думали, ему только страх внушили, а потом обычным чаем поили. Что там оказалось на самом деле, я не знаю. Доктор все забрал на изучение.
— Про записи о смерти тебе что-то известно?
Я ответил, что нет. Глеб Маркелович внес мои показания в протокол.
С Зориным получилось хуже.
Федюков сообщил, что его смерть оформлена как гибель при попытке побега, и спросил, что я видел. Я посмотрел на Овсянникова. Он ждал ответа.
— При выстреле в комнате меня не было. Мы с Аркадием Игнатьевичем стояли во дворе.
— Кто оставался с Зориным? — спросил сотник.
— Никого. Караульный был снаружи.
Пришлось рассказать и то, что предшествовало нашему выходу. Как приказчик просил дать ему самому закончить, как дядя оставил револьвер с одним патроном. Про письмо родным и двадцать минут, которые мы прождали во дворе.
Овсянников отложил перо.
— Андрей, ты сейчас говоришь о револьвере, который Аркадий Игнатьевич сам передал задержанному?
— Положил перед ним на стол. Зорин просил об этом при мне. Самого выстрела я не видел. Когда вошли, он лежал возле стола, револьвер был на полу, под рукой.
Мне захотелось добавить что-нибудь в оправдание дяди. Что Зорин сам признался в убийствах, что его и без того ждала казнь. Только спросили меня о другом. А сейчас наговорю лишнего, и следом запишут, будто я уже знал, какой приговор ему вынесут.
Федюков нашел последнее письмо. Я подтвердил, что забрал его со стола после выстрела. Перечитывать письмо вслух Федюков не стал.
— Кто распорядился записать самострел, как попытку побега? — спросил Василий Петрович.
— Аркадий Игнатьевич с атаманом об этом договаривался.
Глеб Маркелович потянулся к графину и налил мне воды. Пока я пил, Федюков перечитал мой ответ.
Затем все-таки пошли вопросы о прежних выходах. Кто разрешал переходить границу, какие указания давали Корф и Унтербергер, что им докладывали после возвращения. Там, где речь шла о нашей расстановке или моих действиях, спрашивал Овсянников. Стоило добраться до докладов начальству, вступал Федюков.
— Поручение Корфа вы вчера видели, — напомнил я. — Его Аркадий Игнатьевич предъявил.
— Барон разрешал именно те действия, о которых вы рассказали? О смерти Векшина ему сообщили?
— При мне такое донесение не составляли. И при всех разговорах Аркадия Игнатьевича я не присутствовал.
Наконец Федюков заговорил мягче:
— Андрей, вы молоды. Руководили не вы, распоряжений старшего могли не понимать. Если подтвердите, что все решения исходили от Аркадия Игнатьевича и они выходили за пределы дозволенного, ваше положение будет иным. Можно будет ходатайствовать.
Я посмотрел на Овсянникова и прищурился. Он сидел, упершись ладонью в край стола.
— Приказы отдавал Аркадий Игнатьевич, я этого не скрываю. А что ему разрешено было по поручению, откуда мне знать? Я этих поручений в глаза не видел.
— Но вы как сами считаете, он вышел за пределы поручения? — спросил Федюков.
— Я вам еще раз говорю: как я могу это подтвердить, если не знаю, что ему поручили? Про Зорина рассказал, ничего не утаил. Или вы хотите услышать от меня, что Аркадий Игнатьевич действовал только по своему умыслу? Так я такого не скажу.
Глеб Маркелович повернулся к Федюкову:
— Василий Петрович, Громов ответил. Что происходило при нем, мы записали. Какие полномочия были у Аркадия Игнатьевича, вы прекрасно сможете выяснить по своей линии, по самому поручению. Да и по Зорину, наверное, не стоит вопрос поднимать. Соглашусь, что Громов вышел за рамки устава в отношении задержанного, но есть еще негласный закон офицерской чести. Вы должны это понимать.