Он повернулся на бок, закрыл глаза. И вдруг закашлялся.
Сначала это было лёгкое першение в горле. Он кашлянул ещё раз. Потом закашлялся сильнее и сел на кровати. Откуда-то изнутри, из самой глубины груди, вырвался сухой кашель. Он как будто бы щекотал пером в лёгких и заставлял выкашливать воздух всё больше и больше.
Кашель начал душить Кузьму. Душил так, что заставил крепкого мужика упасть на колени на линолеум и попытаться вдохнуть хоть каплю кислорода. Не получилось. Горло словно сдавило железным обручем. Мужчина начал в панике рвать на себе новую чистую одежду, отрывая пуговицы, чтобы освободить грудь, но это не помогало. Пальцы с обломанными ногтями в кровь рвали кожу на груди, пытаясь добраться до источника жжения.
А жжение стремительно усиливалось. Оно превратилось в жидкий огонь, текущий по венам. Кровь словно закипела.
Лицо Кузьмы начало гореть. Он поднёс дрожащие руки к щекам и с ужасом почувствовал, как плоть под пальцами расплывается. Кожа обвисла, как будто бы его лицо стало восковым слепком и попало под струю промышленного фена.
Мужчина захрипел, пытаясь дрожащими руками вернуть на место сползающий нос, оплывающие кисельные губы. Но плоть больше не слушалась его. Она таяла, меняя структуру.
Кости черепа начали с мерзким хрустом размягчаться и менять форму, вытягиваясь вперёд. Кузьма попытался закричать, но из разорванной гортани вырвался лишь булькающий рык. Мышцы на руках бугрились, рвались и срастались заново. Магия Опасных земель, растворённая в воде, пыталась перестроить его ДНК, превратить в Высшую тварь, но тело обычного человека, не усиленное живицей, не выдерживало такой чудовищной нагрузки.
Он попытался встать, но ноги подогнулись, а коленные суставы вывернулись в обратную сторону с влажным треском. Его мотнуло на кровать, перепачкал чистые простыни кровью и сукровицей. Потом сбросило на грязный линолеум пола, где он скрючился в позе эмбриона.
Боль была всепоглощающей. Кузьма прохрипел что-то невнятное, рыкнул в последний раз и затих.
Ещё несколько раз крупная судорога пробежала по изуродованному телу. Оно больше не было похоже на человека. Это была бесформенная, покрытая клочьями шерсти и выпирающими костями кроваво-мясная лужа, застывшая на полу бытовки.
Через пятнадцать минут дверь бытовки открылась. Внутрь заглянул мужчина, представившийся Никитой Сергеевичем. В руке он сжимал пистолет, но оружие не понадобилось. Он спокойно подошёл к лежащему телу, которое ещё недавно мечтало о новой жизни. Носком ботинка перевернул то, что осталось от головы.
Внимательно осмотрел оплывшее месиво из плоти и шерсти, и разочарованно поцокал языком.
— Ещё одна неудачная попытка, — пробормотал Никита Сергеевич, доставая из кармана куртки блокнот и делая пометку. — Что же за ингредиенты были в том зелье? Эх, что же за хрень? Без Чёрной Книги мы слепы, как котята. Хозяин будет в бешенстве.
Мужчина брезгливо вытер носок ботинка о матрас, вышел наружу, достал рацию и нажал кнопку передачи.
— Охрана. Третий сектор, бытовка номер семь. Субъект поместить в крематорий. И поживее давайте, пока вонять не начал и кровь в линолеум не въелась. Завтра будет новый день и новый человек…
Глава 3
За окном сверкнула молния и через несколько секунд прогремел гром. Во как! Природа словно чувствовала то напряжение, которое сгустилось внутри нашей маленькой комнаты и выдала своё мнение на этот счёт.
Ветер завыл в печной трубе, словно голодный упырь, а в стёкла ударили первые, пока еще редкие капли дождя.
— Да уж, в такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, — покачал я головой.
— Поэтому и стоит воспользоваться ситуацией, — улыбнулась Ефросинья. — Не нужно зря терять время…
Я потянулся к ней губами. Ефросинья ответила податливо, но с каждой секундой её губы становились всё требовательнее. Я накрыл её рот глубоким поцелуем, и она прижалась ко мне так крепко, что почувствовал сквозь ткань свитера биение её сердца.
Её горячее тело льнуло ко мне с такой отчаянной страстью, что у меня на мгновение спёрло дыхание. Старый ведарь внутри тактично заткнулся, и уступил место молодому, полному сил телу Елисея Ярославского и бушующим в нём гормонам.
Княжна судорожно вздохнула и запустила тонкие пальцы в мои волосы.
В этот момент за окном громыхнуло. Майский гром разорвал небеса на части, ослепительная вспышка молнии на долю секунды высветила бледное лицо Ефросиньи. Я отметил это лишь краем сознания, потому что мои руки занимались более интересными делами. Они жадно скользнули по её спине, забрались под безразмерный шерстяной свитер, в который она куталась весь день. Пробрались под майку, прошлись по нежной коже спины и нащупали застёжку.
— Сними с меня всё, — прошептала она мне в губы, обжигая горячим дыханием.
В её голосе не было ни капли стеснения, только отчаянное желание почувствовать себя живой после всего того кошмара, через который мы прошли.
Я ловко расстегнул крючки — всё-таки опыт прошлой жизни, когда я был далеко не монахом, никуда не делся, его не пропьёшь. Плавным движением я стянул через голову её одежду. Свитер и майка бесформенной кучей упали на старый скрипучий стол.
В полумраке, освещаемом лишь тлеющими углями в буржуйке, передо мной предстала точеная девичья фигура. Её грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания. Кожа казалась фарфоровой и манила к ней прикоснуться. Я не смог удержаться и накрыл её грудь ладонями. Нежная кожа покрылась мурашками от моего прикосновения. Ефросинья выдохнула, прогнулась в пояснице, подалась навстречу.
Снова ударил гром. Дождь снаружи полил уже стеной, барабаня по крыше с такой силой, словно кто-то разгружал на шифер Камаз с щебнем.
— Вот и ударил первый майский гром, — прошептала она, глядя на меня потемневшими глазами.
— Прекрасный повод, — ответил я, целуя её в шею. — Как будто нам своей сырости не хватает.
— О, поверь, её хватает… и даже очень много, — с придыханием ответила она, и её руки скользнули по моей груди.
Мои губы прошлись по ключицам, спустились ниже. Девушка запрокинула голову и чуть слышно простонала. Я почувствовал, как её пальцы лихорадочно расстёгивают пуговицы моей рубашки, желая поскорее избавиться от преграды, чтобы наша кожа наконец-то соприкоснулась.
Я провёл кончиками пальцев вдоль её позвоночника, от шеи до самого низа, чувствуя, как она дрожит под моими руками.
И вот, когда я уже был готов одним рывком избавиться от оставшейся одежды и переместиться на скрипучий диван, случилось то, что обычно случается в самых дерьмовых комедиях.
Помимо блеска молний, по стенам комнаты мазнули другие огни. Красные и синие…
Сквозь шум ливня и раскаты грома с улицы раздался визг тормозов, хлопанье автомобильных дверей, громкий лай собак и усиленный мегафоном голос:
— ЯРОСЛАВСКИЙ! СДАВАЙСЯ! ДОМ ОКРУЖЕН! РАБОТАЕТ ИСБ!
Романтика улетучилась, как сдутый ветром воздушный шарик. Ядрёна медь!
Ефросинья вздрогнула, её глаза расширились от ужаса, а затем она выдала такую многоэтажную, совершенно не княжескую матерную тираду, что даже старый ведарь внутри меня уважительно крякнул.
— Твою мать! Вот не могли они хотя бы минут тридцать подождать⁈ — прошипела она, судорожно хватая со стола майку и натягивая её через голову.
— Издержки профессии, княжна, — процедил я, переключаясь из режима «пылкий любовник» в режим «опасный зверь».
Я быстро застегнул рубашку и схватил боевой нож. Мозг заработал на предельных оборотах. Как они нас нашли? Мы же сидели тише воды, ниже травы!
— Думаешь, это хозяин дома нас сдал? — спросила Ефросинья, поправляя свитер. Руки у неё слегка дрожали, но паники в голосе не было.
— Вряд ли, — я подскочил к окну и осторожно выглянул в щель между занавесками. — Скорее всего, отследили Мишку. Завьялов не дурак. Наверняка прилепили «жучок» на его машину или отследили поездку.
Двор перед дачей был залит светом прожекторов. Три бронированных микроавтобуса ИСБ перегородили выезд. Вооруженные до зубов оперативники в снаряжении, прикрываясь щитами, уже брали дом в кольцо. С поводков рвались овчарки.