– Конечно. А чем же еще.

Из интереса зашли в крошечную лавку – судя по витрине, то ли старьевную, то ли антикварную.

Вагрич заговорил с продавцом, старик в кипе плавно обвел рукой свое достояние, глазами шаркнул в воздухе по стенам, по прилавку, приглашая к покупкам. Китайские веера, бусы из коралловой крошки, поделочная бирюза – индийское, китайское, какое угодно. Ширпотреб. Клара возмутилась:

– Он что, думает, я из леса приехала, меня обдурить можно? Называется антиквариат! У нас такого антиквариата на базаре – завались. А цены! Это в шекелях или в долларах?

Вагрич перевел про цены. В шекелях.

– Тем более, – припечатала Клара. – Пойдем отсюда. Не стыдно ему, в таком месте торговать дешевкой.

Старик тем временем надел очки и уставился на Кларину шею:

– Амбр, амбр?

– Не понимаю. – Клара схватилась рукой за бусы.

– Бурштейн? Олд бурштейн?

Клара поняла: бурштейн – по украински похоже, – бурштын.

– Да. Бурштейн. Олд. Вери олд. У вас таких нет. У вас сплошная пластмасса.

Вагрич, извиняясь, попрощался со стариком и вышел вслед за Кларой.

– А мне нравится. Между прочим, люди покупают. Вы что думаете, Клара, тут браслеты царицы Савской на каждом шагу продают бесплатно?

– Я только имею в виду, что совесть надо проявлять во всем.

– Вам никто ничего не навязывает.

– Да. А янтарь мой сразу рассмотрел. Товар сам за себя говорит. На нем и без ценника что надо написано. Большими буквами. Эти бусы еще моя бабушка носила. Сейчас мода такая дурацкая, чтоб камень лаком залить до неузнаваемости, а тогда понимали, как надо. И как не надо.

Люди на улице и в глубоких дворах появлялись из ниоткуда и туда же исчезали. Абсолютная самостоятельность местных особенно неприятно отозвалась в Клариной душе.

– Как вы думаете, Вагрич, если я сейчас закричу и упаду, они ко мне подойдут? Из интереса хотя бы?

– Нет. Им неинтересно.

– А если у человека, допустим, припадок, что, лежи и умирай тут?

– Попробуйте, – Вагрич сказал так, будто уже пробовал.

К гостинице шли коротким путем. Клара хотела есть и помнила, что в холодильнике ждут продукты.

Подумала, что нужно сворачивать встречу. Но тут Вагрич сказал:

– Погуляем еще. Вы обещали меня обедом угостить.

Понятно, шутил, чтобы продлить свидание. Но Клара от неожиданности выпалила правду:

– Я без денег. Все потеряла. Буквально без копейки. А мне еще два дня жить. Если этот не считать. Только не спрашивайте и не советуйте ничего. Как есть, так и есть.

Вагрич покраснел:

– Плохо. Вы голодная?

– Не очень. А вы?

– Я очень кушать хочу. Но, честно говоря, я надеялся у вас занять. Не думайте, у меня завтра деньги будут.

– А я при чем? – Клара разозлилась на такой оборот: кроме общего унижения, стыдно, что мужчина попался голодный и без денег, хотя она на его средства и не рассчитывала, а рассчитывала на приключение. Но это еще до всего. А теперь выходило непонятно что. Главное, он ходил и разговаривал в надежде поесть, а не из-за Клары как таковой.

Но Клара все-таки человек, и картина уничтожения двух яиц и нескольких булок в одиночестве ей казалась неудачной. Потому что Вагрич ей передал информацию о своем голоде, и эту информацию отменить в своем мозгу она не могла.

– У меня в номере кое-что найдется, – небрежно сказала Клара. – Приглашаю.

В дальнейшем оказалось, что в жаркой атмосфере номера в закрытом неработающем холодильнике продукты, то есть яйца, испортились. Булкам, маслу с джемом и йогурту ничего не сделалось. Вагрич, видя, что припасов фактически нет, отказывался, но Клара, независимо от себя, заявила, что ей произошедшее только на пользу, а пусть Вагрич как мужчина съест булки с маслом и джемом.

Потом слово за слово дошло до кое-чего. Клара сразу ответила на ясный намек Вагрича:

– Мы же не дети, – и скинула покрывало с кровати.

Конечно, несмотря на отсутствие дежурных по этажу, наблюдение велось. Но не сильно. И потому никто до утра в номер не постучался.

Клара еще до рассвета приняла решение, что совершила малодушную ошибку. Но ведь дело житейское, и осуждать нечего. Она долго притворялась спящей в надежде, что Вагрич уйдет тихо. Но потом ей надоело лежать при утреннем свете, и она разбудила Вагрича:

– Ты на работу не опоздаешь?

– Нет. Не опоздаю. Я, когда с тобой первый раз встретился, работал последний день. Я там временно был.

Клара предложила:

– Не теряй тем более времени, надо устраиваться на работу. У тебя жизнь, что-то надо предпринимать для нее.

Вагрич лежал без движения как-то особенно неподвижно.

Клара продолжала:

– Завтрак с семи начинается, я тебе побольше принесу. Поешь – и пойдешь. У меня дела кое-какие намечены. Так что извини.

Вагрич повернулся на бок, приподнялся на локте и погладил другой рукой Клару по голове:

– Бедная, бедная. Нету у тебя дел. Не бойся, я уйду. Конечно, уйду. Сегодня мне расчет обещали. Я тебе денег дам. Много не смогу, но сколько получится.

– Вот еще. Мне твои деньги не нужны. Скоро буду дома. Там у меня работа отличная. Я про потерянные четыреста долларов и не вспомню.

Кларе хотелось продолжить, но она уловила, что Вагрич видит ее насквозь. И осталось только заплакать.

Вагрич, чтобы отвлечь от слез, спросил:

– Где ты работаешь?

– В похоронном бюро, – Клара всхлипнула и успокоилась, так как если продолжать плакать, то, выходит, и работа, кроме всего прочего, у нее дрянная, и значит, жалеет ее Вагрич заслуженно. А женская гордость?

– Ой! Ты в похоронном братстве работаешь? Хевра Кадиша?

– Почему в хевре? В обществе с ограниченной ответственностью. ООО.

– Так вы не только евреев хороните?!

– Глупости! Мы всех хороним.

– Я подумал: раз ты еврейка, то у них. Ух, как они работают! – Вагрич восхищенно причмокнул. – Чуть где что взорвалось, теракт какой-нибудь, они тут как тут. Все кусочки соберут, до ногтя. Сам видел. Рядом со мной грохнуло пару лет назад. Три трупа вдребезги. Через пару минут появились из Кадиша – всё собрали в мешки. Им первым сообщают. Класс!

Клара смотрела на Вагрича с недоумением. Но он не замечал.

– Представляешь, ни ногтика, ни волоска. Подчистую.

Клара спросила:

– Чему ты радуешься?

– Ну как же, соберут, похоронят, Кадиш споют, они ж надеются, что после Страшного Суда встанут. Так чтобы все на месте оказалось.

– А если там не евреи?

– А если евреи? Чтоб не прозевать. Они говорят, Господь разберет.

Глаза Вагрича сверкали. Клара рывком встала с кровати, потянула на себя простыню, прикрылась с шеи до ног.

– Пойду в ванную. А то завтрак пропустим.

Когда Клара вышла, Вагрича в номере не было.

Она вздохнула с облегчением. Спустилась в столовую, проделала операцию с продуктами, крепко поела, вернулась к себе, положила ассортимент в бумажный пакет и отнесла в ванну – там казалось прохладнее на перспективу. В сумке оставила пару яиц и пару булок, а также представленный сегодня белый пресный сыр крупными ломтями.

Погода прекрасная. Намечался нежаркий день.

Про Вагрича она подумала, что он чокнутый и с приветом. Скорей всего, на какой-то почве.

Клара долго ходила по ближайшим улицам, но, видимо, оттого, что они проложены квадратами, а также потому, что глаз искал чего-то знакомого, вырулила к Кикар Цион.

В голове кружилось всякое. Пешеходная мощеная улица Бен Иегуда с лавочками на каждом шагу намекала, что вот другие люди гуляют и радуются, заходят в магазины, прохлаждаются на лавках, тут же молятся, питаются в кафе, а Кларе среди них делать нечего, потому что она без денег и без желания.

Клара прошла вдоль улицы, присела на лавку под большим деревом. Напротив нее расположился старик с электрическим приспособлением вроде пианино на подставке, шнур уходил далеко в сторону и в глубину.

Пел старик невнятно, акустический эффект почти заглушал слова, но постепенно Клара разобрала мелодию, хоть и сильно ускоренную исполнителем: